la vie est courte, l'art est éternel

Босые стопы касаются холодной плитки. Рене знала, что занимает чужое место. Даже слова Би, семейного психолога, не могли ее вразумить. Рене Натали Уокер занимает тело Натали Шилдс. Занимает лет так пять со злополучной ночи. Если бы у нее был шанс все исправить, она бы ухватилась, но сейчас, нарезая салат, она мнет стопы, разогревая натренированные ноги к прогону, - это единственное, что, по ее мнению, оправдывает ее. Танцы. Холодный пол неприятно обжигает, когда девушка переключается с листов пекинской капусты на музыку в наушниках . Подъем. Подушечки пальцев проскальзывают по полу, следуя за левой ногой. Правая рука взмывает к потолку и плавным движением, очерчивая шар, опускается к лицу, потом, слегка задевая подбородок, сползает к левому бедру. Стыки плитки неудобно отдаются в стопы; как раз в тот момент, когда мысль появляется в голове, Рене оступается, с грохотом падая на колени. Кажется, это новый синяк, но девушка лишь хмыкает и достаёт вкладыши из ушей. В мышцах отдается тянущая боль, напоминая о необходимости растяжки. Наушники, убранные в контейнер, скрываются в кармане. Рене садится в позу бабочки и, придвинув вплотную пятки к себе, ощущает только необходимое натяжение. Она не мазохистка: просто четко оценивает путь, который выбрала в этом ми… по жизни. На грохот в дверном проёме откликается Стефани - ее лицо охвачено беспокойством. От стыда внутри у нее что-то сжимается, заставляя опустить глаза в пол. Для нее существовал один сдерживающий фактор - Стеф будет переживать. За пять лет Рене не смогла назвать ее "мамой": не потому что не хотела, просто она считала себя недостойной дочерью. Стеф чудесная, всегда такой была. Она нашла ее как новостную сенсацию для того, чтобы показать очередную проблему современного мира, а по итогу из больницы уехала без материала, но с четким решением забрать тогда ещё Натали Шилдс под свою опеку. Девочка с распахнутыми глазами от непонимания, где она находится, для врачей была травмирована прошлым, для органов опеки - проблемой, а для Стеф - ребенком, за которого она сражалась. После первой встречи Стефани не расспрашивала ее о пережитом. Она нашла человека, который поможет справиться Рене с проблемами, и стала просто незримой опорой и поддержкой. Когда она увидела дочь с криво обрезанными прядями, она предложила осветлиться. Зная нелюбовь Рене к чужим прикосновениям, она саморучно наносила составы на волосы, смывала с такой тщательностью, отчего Рене порывалась сказать, что этого не стоит. Однако, когда в зеркале оказалась не шатенка с кривыми прядями, а пепельная блондинка с ровным срезом каре. Рене отбросила все свои мысли назад и впервые обняла Стефани. Стеф показала ей мультфильмы: она начала обращаться к ней "Реми" дома после просмотра "Рататуй". Тогда Рене впервые рассказала про Ната и его глупую привычку звать ее "мышкой", в ответ получив от Стефани, что, получается, и у нее будет глупая привычка. И теперь эта не привычка, и совсем не глупая, а просто домашнее обращение, которое Рене часто слышит: — Реми, — В глазах старшей Уокер шок сменяется на быстрый анализ. Убедившись, что стекла и крови нет, ее плечи облегчённо опускаются, а сама она подлетает к дочери, садясь перед ней на колени. — Милая, все в порядке? — Все в порядке, Стеф, — мягкая улыбка в знак подтверждения появляется на лице Рене. — Я просто увлеклась импровизацией и слишком забылась, прости… — Главное, что все хорошо! — Стефани одаривает ее ответной улыбкой. Она ещё раз осматривает дочь быстрым взглядом и заправляет прядь, выбившуюся из пучка, за ухо. — Реми, ты вроде говорила, что обед готовишь?! — комично прищуривая глаза, спрашивает женщина. — Как успехи? — Не считая перерыва на импровизацию, обед практически готов, — Улыбается младшая Уокер, поднимаясь на ноги, после чего протягивает руку Стеф. — Ну и хорошо, — Стефани оправляет брюки и встаёт рядом с тем местом, куда возвращается Рене, поглядывая за процессом готовки. Из кабинета старшей Уокер еле уловимо звучит виниловый проигрыватель с новогодней пластинкой. Дом заполняется уютом, за который Рене цепляется, впитывая каждую мелочь. От того, как уложены волосы приемной матери, и до того, как она сервирует стол, выставляя на него графин с водой и бокалы с брусничным соком. В то время как сама девушка достаёт из духовки картофельную запеканку и сбрызгивает салат лимонным соком. В голове мелькают мысли о новогоднем концерте и о дате в пять лет. Скоро новый год. Она каждый раз загадывает одно и то же. Если это ни к чему не ведёт, надо перестать. Она станцует сказку и перестанет загадывать глупости. Ведь это глупость, да? Какое перемещение во времени? Какой принц? Пора отказаться от прошлого. Из круговорота мыслей, который начинал превращаться в паутину тревоги и волнения, Рене вырывает голос Стефани: — Милая, мне только что пришло письмо, — Женщина протягивает телефон с открытой почтой, а на ее лице светится, как новогодняя гирлянда, улыбка. — Отказ в статье? — с сарказмом спрашивает Рене, но быстро бегает глазами по тексту, удивление с яркой улыбкой появляются на ее лице. — Боже мой! — Первое, что слетает с губ девушки, прежде чем она кидается на шею Стефани с объятьями. — Стеф, они приняли! Я еду танцевать в Нью-Йорк! Запись новогоднего танца, которую они сделали со Стефани просто для того, чтобы выложить на аккаунт, оказалась слишком подходящей для отбора на конкурс "Танец в Новый год". Пойти - значило выступать с этим танцем на постановке, смешанной из сольников и групповых номеров, разных видов танца и большого количества коллективов. Пройти туда было трехлетней: три года усердных тренировок и постоянной импровизации для создания чего-то особенного. Потом вдруг в наушниках заиграло о миллионах миль, о горах, о том, что хорошие вещи приходят к тем, кто ждёт. Хореография получилась сама, в которую вплелась ее собственная история. Ее прошлое. Может быть, будь это не часть нее, она никогда бы не поверила, но, когда шестнадцать лет проводишь в одном теле, а потом… Потом твой дорогой человек выбирает твоё счастье и ты оказываешься в любящей семье. Стеф действительно стала семьёй. Пусть Рене и боится этой мысли, но она теперь любима, занимается тем, что ей интересно. Только прошлое окатывает ледяной водой и страшит сильнее любого кошмара. Стефани привлекает внимание дочери лёгким постукиванием по ее бедру, и Рене слышит, как звонит ее телефон. Рингтон по умолчанию, значит, номер не из списка контактов. Подхватывая со стола сотовый, девушка прикладывает к уху с привычным "Слушаю", но в ответ - тишина, она не похожа на ту, что происходит при прозвоне. В сердце что-то щемится, Рене повторяет: "Я вас слушаю" - но тишина остаётся такой же оглушительной, как и была, словно на другом конце кто-то собирался с силами, но не мог ничего произнести. - Простите, вы молчите, поэтому я кладу трубку, — срывается с губ девушки прежде, чем она что-то понимает. Стеф поднимает бровь, а Рене разглядывает код города. — У нас есть знакомые из Балтимора? Рене не знает, почему звонивший - знакомый, почему она повторила , почему она сообщила, что кладет трубку, почему этот звонок зацепил. Отмахиваясь от лишних мыслей, Рене бросает взгляд на часы. Без пятнадцати час. Стоит поторопиться: гениальный прогон никого не щадит. Это девушка запомнила ещё в первый год. Подхватывая заготовленную сумку у входа на кухню, она бросает матери прощание и выбегает из кухни. Первое декабря, концерт завтра - зачем так рано играть новогоднюю сказку? Ответ на этот вопрос Рене не знает да и узнавать не особо хочет. В голове крутится приглашение в Нью-Йорк, и Рене становится все равно на не сильно приятную погоду, непонятный звонок и концерт, который будет второго декабря. Ей же лучше: она спокойно уедет на две недели репетиции перед шоу, о которых она прочла в письме. Две недели с танцорами со всей страны, лучшими постановщиками и хореографами. Она действительно была счастлива: это стоило безумного труда и усилий. Наверное, когда Би говорила о принятии своего результата, она имела в виду именно это. Прогон и концерт пронеслись незаметной чередой чужой тревоги и глупой паники. Если бы кто-то спросил Рене о том, как все прошло, Рене бы никогда не сказала, что там было, она бы отмахнулась: "Я выложилась на максимум, и Стеф сказала, что гордится мной". А потом в таком же быстром темпе пролетели две недели перед подготовкой к отъезду. Все смешалось в такой ком, что Рене не могла отыскать свой "Christmas vibe". Потерялся он, кажется, не только у нее. К шестнадцатому декабря дом не был украшен, да и желания это делать перед отъездом в аэропорт не было никакого, поэтому семья Уокер покидала единственный не готовый к грядущим праздникам дом в их квартале. Нью-Йорк встретил холодным снегом, кусающим лицо, и затекшей спиной и шеей Стефани, которая жалела, что не послушала с утра дочь и не сделала хотя бы зарядку. В аэропорту их встретили представители, и до места они добрались без поисков такси. На две недели им предоставили апартаменты прямо у тренировочного стадиона. Если Рене в этот день не трогали, то Стефани заполняла бесконечное количество бумаг на несовершеннолетнюю, ещё и приемную дочь, также такое же количество бумаг на себя и заявку на аккредитацию как журналиста для мероприятия. Если бы Рене сказали, что шестнадцатое декабря было последним спокойным днём на ближайшие две недели, она бы громко рассмеялась, ведь она жила и не в таких условиях, и не в таком графике. Единственное, что расстраивало в бешеном ритме жизни это то, что Рене пересекалась со Стеф только во время приемов пищи и вечерами. Возможно, из-за этого графика тридцатого декабря она даже не заметила, как уснула. Холодный каменный пол обжигает руки. Кажется, она не была тут целую вечность, но все такое же, как она помнит. В этой комнате отец ее отчитывал. Щеку обжигает горячая пощёчина - в этот момент все встаёт на места: ей все приснилось. Она придумала будущее, далёкое настолько, что отец не смог бы ее достать. Но сны заканчиваются. Вдруг кожу головы обжигает от резкого рывка за волосы. - Маленькая сука… видимо ты не уяснила правила. Стоило тебя утопить еще в детстве, — Рука отца с силой сдавливает горло. Девушке кажется, что ещё мгновение - и она задохнётся, но через мгновение ее лишь толкают обратно на пол настолько сильно, что колени разбиваются в кровь, а ее любимые брюки для верховой езды безвозвратно испорченны. — Какого черта за тобой в лес поехал его высочество наследный принц? Ты, может быть, его невеста? — Очередная пощёчина обжигает щеку, а перед глазами начинает плыть комната. Как раз в этот момент раздается тихий стук. - Герцог, юную Леди хочет видеть кронпринц у себя в кабинете, — голос затихает. - Хорошо, Лили, она сейчас подойдёт, ступай, — Отец рывком поднимает ее, хватает за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Натали, ты приводишь себя в порядок и сейчас же идёшь к нему, услышала? — отцу хватает кивка, после чего он оставляет ее в одиночестве. Нервными резкими движениями она пытается вернуть лицо в прежний вид: трясущимися руками пудрит расцветающий синяк, хотя выходит с большим трудом. Да и что может сделать белый порошок. Она никогда не поймет спрос на него, не то что во сне... Это неправда. Этого не было. Длинную тунику она подвязывает шнуром, прикрепляя позднее пояс, на который закрепляет ножны с рапирой. Брюки подобны тем, что были повреждены. Натали выучила правило: хочешь обходить в сражениях рыцарей, то должна быть изворотливее, чем они. Отец только в этих сражениях и был доволен, тем что у него родилась дочь. Или ей хотелось бы в это верить. Высокие сапоги сидят так же плотно как и брюки, поскольку одежде необходимо быть второй кожей и не сковывать движения, ведь только тогда она сможет отвоевать место среди мужчин. Длинные холодные коридоры замка пугают. Виднеющаяся вдали женщина в платье цвета крови заставляет Натали разочароваться в собственной удаче: видимо, за шестнадцать лет жизни она истратила ее полностью. — Леди Винтри, рада Вас видеть, — голос сквозит равнодушием, но Натали привыкла - таков мир для придворных дам и господ, в котором она занимает чужое место. Она чувствует, что не должна быть тут, что ей суждено было умереть так же, как всем наследницам рода Винтри. Она не имеет права на жизнь. Не заслужила. — Приветствую, придворная волшебница Лола, — пускай она не знает всех тонкостей магии и не знает, чем занимается Лола, но единственно верно Натали вытравила в своей душе правила, за нарушение которых ей влетит от отца. — Я уже говорила кронпринцу, но и Вам скажу, что счастья Вы здесь не найдете. Мне жаль, что я оказалась права…Если будет время, навестите меня: я выдам Вам мазь. — Благодарю, Лола. Думаю, мне пора, — высказав шаблонную вежливость, Натали подлетает к дверям кронпринца. После стука и объявления, она входит с поклоном в комнату. — Вы вызывали, — Нат говорит явную вещь и от прикосновения к подбородку вздрагивает, однако родные голубые глаза успокаивают. — Чёрт, он снова руки распускает! — очевидно. Они привыкли. Стоит смириться.— Ты не должна была врать. — Действительно, чтобы потом смотреть, как наследник престола и великого рода Веснински умирает с голоду. Катись к черту, Абрам, я не позволю! — Рене пробивает дрожью от осознания, что будущее - не сон, она помнит это. Поэтому блеск медальона она отмечает сразу. — Не смей, Абрам… чтобы не сказала Лола, не смей его тратить. — Мышка, ты тут не будешь счастлива, мы оба знаем это!— он подходит к ней вплотную. Холодные губы касаются лба Натали, и она осознает, что происходит что-то неправильное и непоправимое. Она дёргается в сторону Натаниэль, когда он срывает кулон с шеи. Рыцарь кронпринца чувствует, как по щекам текут горячие слезы, а девушка, что стояла скалой перед всеми и заняла место правой его руки к четырнадцати годам, впервые перед ним заплакала. — Ваше Величество, вы не можете, — единственное что выдавливает Винтри, глядя в его глаза. — Нат, ты ведь слышала ее: ты не будешь тут счастлива, а я не могу не выбрать твое счастье, — осознание медленным штормом накрывает и почти топит, когда кронпринц зажимает между пальцев зачарованную подвеску. — Тогда пообещай, что найдешь меня там… Обещай, Натаниэль! — Крик слетает в тот же момент, когда ярко-синее свечение охватывает их. Ей кажется, что все это - галлюцинации. — Обещаю, мышка, - видимо, это последнее, что она слышит... Рене подрывается с кровати, а слезы скатываются по щекам, обжигая. Оглядывая комнату, взгляд цепляется за часы. Без пятнадцати час. Она что-то подобное видела, кажется. Поднявшись с кровати, Рене доходит до ванной. Руки упираются за края раковины, а взгляд утыкается в зеркало. — Абрам… я безумно скучаю. Будь даже Натаниэлем, —шепот затихает в стенах ванной комнаты перед тем, как она ее покидает. Организм, требующий еще лишних часов сна, вновь погружается в дремоту, а с утра времени не хватает даже на завтрак, не то чтобы на анализ сна. Вот только выходя на общий танец под "Carol of the bells" в рок обработке, она понимает, что прошлое нагоняет. Проводя час до своего номера в попытках отогнать мысли, Рене чувствует, как, ложась в складку посреди сцены, на спину давит огромный камень всего несказанного Стефани, всего пережитого и мысль о том, что она достойна этой жизни. С первыми нотами Рене садится, прямо притягивая к груди ноги. Она пережила слишком много, чтобы быть готовой отказаться от этого. Она работала для того, чтобы оказаться здесь и сейчас в эту минуту. Рене оказывается в полуприсяде и выскакивает, закидывая левую ногу к голове, а шею вытягивает так, что макушка соприкоснулась с икрой. Не особо приятное приземление на стопы отдается в коленях. Отчего-то Рене вспоминает отца, свои попытки быть любимой, но в том мире она была любима только одним человеком: она видела огонь в его глаза от ее сражений, она видела гордость. Рене не умеет ненавидеть. Руки взмываются к сафитам, скрещивая запястья, словно прокручивает что-то круглое в ладонях, а потом быстро схлопывая их, и подносит к губам, делая вид, что что-то выдувает. Она действительно выдувает. Выдувает обиды не к тому человеку: да, она хотела бы, чтобы он был рядом, она хотела услышать "глупое" прозвище. Она много чего хотела, но он выбрал ее счастье. Он выбрал её. Выбрал жизнь, где она счастлива. Она танцует хореографию, проживая все несказанное. Она танцует для него. Она танцует для человека, который ее не увидит, для того, кого она больше не встретит. Последняя нота. Полупальцы. Закрытые глаза. Она не сказала “спасибо”. Секунда. Две. Три. Зал раздается аплодисментами, она находит Стефани в части для журналистов, а рядом с ней - парень, чьи рыжие кудри и голубые глаза заметны даже со сцены, а в рука у него плакат. Маленький, наверное, А3. "С Новым Годом, Мышка".