Полароидные тени

Уилл Грэм улыбается, как мальчишка. Во все зубы, морща нос и сверкая глазами. Его собаки радостно скачут вокруг, выражая восторг долгожданной встречи, поскуливают от нетерпения и норовят лизнуть руки, уши и покрасневшие на морозе щеки. Уилл отдаётся этому моменту, погружаясь в чистую, безусловную любовь. Он гладит все вертлявые спины, до которых может дотянуться, обнимает за тёплые шеи, целует в мокрые носы. Его руки скользят по мягкой шерсти, чувствуя под ней биение преданных сердец. В этой взаимной нежности нет ни тени сомнения, ни капли укора. Собаки не читают газет, не верят лживым обвинениям, они знают лишь то, что их человек вернулся. Они видят в нём не монстра, а того, кто всегда любил и заботился. В их преданных глазах нет ни разочарования, ни страха — только неподдельная, детская радость, словно время и разлука были всего лишь мимолётным сном. Его переживания, его боль, то, как по нему прошлась тюремная система, оставив шрамы, все это исчезает под натиском безусловной любви. Алана хотела бы чувствовать что угодно от этой сцены, но ощущает только как внутренности скручивает от тоскливой грусти. В этом воссоеднинении она видит то, чего навсегда лишилась сама. Не просто любовь, а глубокая, нерушимая связь, основанная на интуиции и взаимном доверии. Алана к Уиллу доверие больше испытывать не в силах. Уилл перестает улыбаться, когда переводит взгляд на нее, серые глаза, словно сковывает льдом. Они обмениваются обоюдо колкими репликами, ранящими ее саму не меньше Уилла, и тот уходит в дом вместе со своей стаей ссутулив плечи. У собак Уилла только один недостаток, думает Алана, сверля его спину взглядом. Они верят Уиллу. *** Уилл Грэм улыбается, как умудренный прожитыми годами старец. Одними губами, криво и холодно. Он небрежно отбрасывает вьющиеся волосы, отросшие в тюрьме, со лба и делает большой глоток из фляжки, даже не морщась. Передает фляжку в протянутую ладонь. Джек Кроуфорд не смотрит на него, потому что чувствует, как в груди поднимается что-то похожее на разочарование, перемешанное с раздражением. Этот человек, некогда его лучший агент, словно не чувствует… ничего. Он держится так, будто тюремный срок был всего лишь досадной задержкой перед возвращением к его прежней идее фикс, словно Уилл локомотив ненадолго остановившийся в транспортном депо и теперь двинувшийся дальше по накатанным рельсам. Джек помнит Уилла другим – взвинченным, неуверенным. Человеком, которого ему, Джеку, приходилось поддерживать, не давая сорваться в пропасть. Сейчас же он видит в нем высеченного из камня атланта, и его отстраненность пугает больше, чем прежняя ярость. Уилл же взгляда не отводит и Джек неуютно ерзает на своем раскладном стуле. Глаза Уилла, прежде такие открытые и понимающие, хоть и затуманенные болью ужасов, увиденными в головах убийц, в которые Джек собственноручно его толкал, сейчас смотрят как будто сквозь него, и это ощущение пустоты опустошает самого Джека. – Я хороший рыбак, Джек. – Да в нем нет ни капли раскаяния или сожаления о покушении на Ганнибала, только какая-то холодная отрешенность. Фляжка снова кочует из рук в руки, Джек наблюдает, как Уилл, откидывает голову назад, делая очередной глоток, и в этот момент что-то в нем ломается. Под панцирем цинизма, который надел на себя Уилл, прячется не тот человек, которого он знал раньше, а опасный мстительный хищник. Джеку остается только надеяться, что этот зверь на его стороне и эта надежда – его слабость, он это понимает. Уилл прохладно улыбается ему и Джек знает, что этот человек способен на все. *** Ганнибал Лектер улыбается самым краешком губ и глазами. Это не та улыбка, которую он дарит обществу, а едва заметный, почти интимный жест, адресованный только Уиллу Грэму. Это признание, это приветствие, это обещание чего-то еще, чего пока ни один из них не может назвать. Уилл входит в его кабинет, словно вступая на незнакомую территорию. Его движения, раньше такие нервные и резкие, теперь кажутся более плавными, более грациозными. В них появилась какая-то новая осторожность, затаенная сила. Движения хищника, который медленно подкрадывается к своей добыче, в каждом его жесте чувствуется затаенная сила, которую Ганнибал с любопытством исследует. Уилл, его хрупкий, непостоянный Уилл, словно проходит через процесс перерождения. Тюрьма, эта суровая кузница, отшлифовала его, сделала более утонченным и цельным. Уилл осунулся, его лицо побледнело, обретя болезненную аристократичность. Отросшие за месяцы заключения волосы он остриг и уложил по-новому, и это выглядит… красиво. Но больше всего изменились глаза. Льдистые океаны, уже не так легко выдающие его эмоции, они стали глубже и темнее, как омут, в котором можно утонуть. Ганнибал почти с удивлением чувствует, как его собственное сердце бьется чуть быстрее, чем обычно, когда они встречаются глазами. Ему почти хотелось бы утонуть. – Уилл, – начинает Ганнибал, когда Уилл занимает свое место в кресле напротив, его голос звучит ровно, как всегда, но он не пытаясь скрыть едва уловимые нотки радости. – Прошло много времени. Уилл склоняет голову в легком поклоне, и уголок его губ едва заметно приподнимается, словно он скрывает улыбку. Восхитительно. – Да, доктор Лектер, – Уилл закидывает ногу на ногу, копируя позу самого Ганнибала, – Время имеет свойство двигаться вперед. И изменять реальность. – Меняешься и ты, – мягко возражает Ганнибал, его взгляд не отрывается от лица Уилла. Он наслаждается этой игрой в слова, этой возможностью изучить его снова. Еще глубже. – Твои изменения… Они, несомненно, впечатляют. – Тюрьма – неплохой способ переосмыслить себя и свое место в этом мире, – Уилл говорит это спокойно, но в его словах чувствуется скрытый смысл, какое-то неопределенное приглашение к новой, более опасной игре. Ганнибал откидывается на спинку своего кресла, не в силах, не желая отвести изучающий взгляд. – И каково же ваше место сейчас, Уилл? – Он спрашивает это, понимая, что собственноручно насаживается на заброшенный Уиллом крючок. Уилл Грэм улыбается кривой однобокой усмешкой. – Очевидно, что на сеансе психотерапии с вами, доктор Лектер. *** Уилл Грэм не улыбается. Эта мысль часто приходит в голову Молли Фостер, когда она наблюдает за ним. Не то чтобы он был постоянно угрюмым, нет. Скорее, он пребывает в какой-то задумчивой, отрешенной меланхолии, словно его мысли постоянно витают где-то далеко, в пространствах, недоступных ей. Она видит его спокойное, сосредоточенное лицо, и ей иногда кажется, что за этой маской покоя скрывается целая вселенная эмоций, которую он тщательно оберегает от посторонних. И даже от нее самой. Конечно, бывают моменты, когда он улыбается. Но его улыбки всегда какие-то особенные: тихие, едва заметные, словно он боится потревожить что-то хрупкое внутри себя. Когда он рыбачит с Уолли, или когда он просто смотрит на нее, его губы слегка растягиваются, а глаза светятся каким-то теплым, почти неземным светом. Эти моменты Молли ценит больше всего, они для нее как редкие драгоценности, которые она бережно хранит в глубине своего сердца. Но чаще всего Уилл задумчив, молчалив. Он может сидеть часами, глядя в окно, погруженный в собственные мысли, и Молли видит, как морщится его лоб, словно он пытается разгадать какую-то сложную головоломку, решение которой от него ускользает. В такие моменты она старается не тревожить его, она знает, что в его голове происходят какие-то очень важные процессы, и она не хочет их нарушать. Ей остается лишь тихо наблюдать за ним и гадать, что же он там видит, в этих далеких, недоступных ей вселенных. А еще… есть его шрамы. Молли видит их каждый день, когда он переодевается, когда они спят, когда он играет с псами. Его тело покрыто целой сетью бледных линий, напоминающих о каких-то прошлых испытаниях. Она никогда не спрашивает его о них, боится нарушить его выверенное равновесие, задеть какие-то болезненные воспоминания. Эти шрамы пугают ее, они как будто напоминают ей, что в ее муже есть что-то темное, что-то, чего она никогда не сможет понять до конца. Она чувствует, как тревога поселяется в глубине ее сердца, и она не знает, как с ней справиться. Она смотрит на его лицо, такое красивое, такое умиротворенное в спокойные минуты его отрешенности, и ей кажется, что в нем уживаются две совершенно противоположные личности. Одна – это тот нежный, любящий отец и муж, которого она знает и любит в ответ. Другая – это какой-то загадочный, израненный воин, который когда-то сражался с демонами, и, возможно, продолжает делать это и по сей день. И она не знает, какой из этих двух Уиллов одерживает верх. Молли помнит тот вечер, когда впервые увидела шрам на животе Уилла. Это было случайно, после душа, когда он выходил из ванной, обернувшись полотенцем, и на мгновение оно соскользнуло, открывая ее взгляду полосу бледной бугрящейся кожи, пересекающей его живот. Шрам был не просто линией – он был похож на кривую улыбку, и в его неправильных очертаниях читалась какая-то темная история. В тот момент Молли замерла, словно прикованная к месту. Её сердце забилось быстрее, в груди разлилось странное чувство – смесь страха и какого-то болезненного любопытства. Она никогда не видела этот шрам раньше, он всегда был скрыт под одеждой, и теперь, когда он предстал перед ней во всей своей уродливой красе, она не могла оторвать от него взгляда. Этот шрам был чем-то чужеродным, чем-то, что не вписывалось в ее представление о ее муже. Она помнила, как в тот вечер Уилл смущенно прикрыл шрам полотенцем, избегая ее взгляда. Он явно не хотел говорить о нем, и Молли, скрепя сердце, не стала спрашивать. С тех пор она старалась не смотреть на него, когда Уилл переодевался, словно боялась вскрыть старую рану. Но каждый раз, когда ее взгляд случайно падал на это место, скрытое слоями одежды, она чувствовала, как в ней просыпается тот же самый страх, то же самое любопытство. Но однажды ночью, когда они лежали в постели, и Уилл спал, Молли не удержалась. Тихонько, боясь его разбудить, она провела кончиками пальцев по шраму. Ей хотелось почувствовать его текстуру, понять, что это за рана, которая оставила такой след не только на его теле, но и в душе. Под ее пальцами шрам казался одновременно мягким и грубым. В тот момент, когда она коснулась шрама, Уилл вздрогнул, как от удара током. Он застонал, и его глаза были плотно закрыты, словно он пытался спрятаться от какого-то болезненного воспоминания. Молли на мгновение замерла, испуганная его реакцией, но не отдернула руку. Убедившись, что Уилл спит, она продолжала осторожно гладить шрам, как если бы пыталась залечить его своим теплом. Она не знала, что в этот момент Уилл сквозь сон чувствовал касания совсем других рук. Он видел очертания совсем другого человека, стоящего над ним, и он, спящий, крепче зажмуривал глаза, позволяя видению поглотить его, а тоске нахлынуть с новой силой, пробиваясь сквозь дремоту. Молли видела это, она видела эту боль, эту тоску отразившуюся на лице Уилла. Но она не знала о чем она. Она не знала, что Уилл тоскует по Ганнибалу. Молли Фостер знала только, что ей очень хочется, чтобы Уилл Грэм был счастлив. *** Уилл Грэм улыбается холодно. В домике на обрыве, где в заточении держали Мириам Ласс, где ветер завывает, словно голодный зверь, а море бьется о скалы, подобно яростному сердцу, Уилл наконец-то улыбается Ганнибалу. Это не та нежная и теплая улыбка, которую он иногда дарил своим псам или жене. Совсем другая, словно высеченная из холодного камня, с оттенком мрачного торжества и прохладной отстранённости. Эта улыбка пугает и восхищает одновременно. Ганнибал наблюдает за ним, расположившись на потрепанном диване, и чувствует, как его собственная кровь ускоряет свой бег по венам. Уилл стоит у окна, вглядываясь в бушующее море, и его силуэт на фоне свинцового неба кажется каким-то нереальным. В его облике есть что-то от ангела, падшего в пучину порока. Он поворачивает голову, его глаза, обычно такие задумчивые и печальные, сейчас сверкают каким-то холодным, нечеловеческим блеском. И тогда на его губах появляется эта самая улыбка. Это не та улыбка, которая выражает радость или счастье. Это улыбка, полная осознания своей силы, своего превосходства. В ней чувствуется то мрачное удовлетворение, которое приходит после победы, после того, как ты одержал верх над своими врагами. Эта улыбка говорит о том, что Уилл больше не тот хрупкий, ранимый человек, из которого Ганнибал вылеплял свой шедевр. Он теперь его равный, его соучастник, тот, кто принял тьму в свое сердце и научился ею управлять. И именно это делает его таким невыносимо притягательным. Эта улыбка – молчаливое признание, это знак того, что он окончательно перешел на темную сторону. Это признание их общей судьбы, их связи, которая не подвластна ни законам, ни моральным нормам. Он смотрит на Ганнибала, и в его глазах Ганнибал видит свое собственное отражение – он видит ту силу, ту страсть и ту тьму, которую он так долго пытался отрицать. И в этот момент Ганнибал понимает, что они оба уже никогда не смогут вернуться назад. Их путь теперь лежит только вперед, в объятия безумия и хаоса. Уилл Грэм холодно улыбается, и Ганнибал чувствует, как в его душе набирает силу чувство, с которым он так долго боролся. Он знает, что это не просто интерес, не просто восхищение. Это нельзя выразить словами. Это та близость, та общая бушующая волна, которую Ганнибал так давно искал. И Ганнибал, не в силах сдержаться, отвечает на его улыбку, вступая в этот танец, где нет правил и нет пути назад. Словно подчиняясь какому-то невидимому импульсу, Ганнибал отрывается от дивана и приближается к Уиллу. Его движения плавны, как всегда, но в них чувствуется новая решительность, словно он больше не может сдерживать свои чувства. Он подходит так близко, что их тела почти соприкасаются, и Ганнибал чувствует жар, исходящий от Уилла. Он поднимает руку, осторожно касается щеки Уилла, и в этот момент между ними пробегает электрический разряд. Он видит в глазах Уилла и удивление, и какое-то смутное предвкушение, и в этот момент понимает, что не может больше терпеть. Он склоняется, и его губы сами находят губы Уилла. Невесомое касание кажется неуверенным, почти нежным. Этим молчаливым признанием Ганнибал пытается выразить и отчаяние от страха потери, и надежду на признание их общей судьбы. Уилл не отвечает на поцелуй, не закрывает глаз. Он препарирует Ганнибала взглядом, впивается в вишневые глаза напротив него, снимает кожу заживо. Ганнибал не знает, что он видит под его кожей. Ганнибал неуловимо подается назад, ощущая разочарование от невзаимности и уязвимость, и прикрывает глаза, чтобы – нет, не помешать, он знает, что это бесполезно – усложнить Уиллу расчленение его чувств. И тогда Уилл вцепляется ему в волосы и, наконец, закрывает глаза. Он удивленно приоткрывает губы и Уилл врезается в него зубами, тут же проскальзывает языком ему в рот. Ганнибал не в состоянии сдержать стон. Он так сильно об этом мечтал и в то же время мечтать не смел. Рука сама зарывается в кудрявый затылок Уилла, вторая рука тут же скользит под рубашку на пояснице, ласкающе проводит пальцами вдоль позвоночника, притягивает ближе. Их тела врезаются друг в друга. В этом столкновении уже нет ни нежности, ни утонченности, лишь огонь, страсть и голод, который невозможно утолить. Поцелуй становится глубже, яростнее, словно они оба хотят поглотить друг друга, стереть все границы и стать единым целым. Губы Уилла кусают губы Ганнибала, проскальзывают на шею, оставляя на бледной коже красные отметины. Дыхание сбивается, и под веками Ганнибала расцветают искры пожара. Он полыхает под горячими ладонями Уилла, беспорядочно скользящими по его спине, шее, лицу. Рубашка Уилла летит в сторону, сорванная резким движением. Пуговицы разлетаются, ударяясь о стены и пол. Ганнибал подхватывает Уилла под бедра и, пошатнувшись под его весом, несет в спальню. Уилл обхватывает его талию ногами, не переставая терзать шею Ганнибала губами, зализывая языком каждый укус. Останутся следы, отстраненно думает Ганнибал, но ему все-равно. Его волнует только Уилл в его руках и ощущение пламени на его шее в тех местах, где рот Уилла впивается в нежную кожу. Рот, способный на те ужасные (и прекрасные, по мнению Ганнибала) вещи, что он видел собственными глазами. Спутанным клубком из рук, ног и разгоряченных тел они обрушиваются на постель. Ганнибал нависает над Уиллом на вытянутых руках, дыша тяжело, словно пробежал несколько миль. Его мелко трясет от вида откинувшегося в подушках Уилла и он на мгновение прикрывает глаза, чтобы запечатлеть это зрелище в своем дворце памяти. Чтобы даже перед смертью, которая может наступить в любой миг из-за присутствия Красного Дракона, он мог вспомнить это мгновение. Уилл не дает сосредоточиться и запомнить мелкие детали, вроде темных стрелок теней, отбрасываемых угольными ресницами, раскрасневшегося кончика носа, влажно блестящего от слюны подбородка. Он нетерпеливо изворачивается и стягивает с Ганнибала джемпер, притягивает за обнаженный торс к себе. Ближе, еще ближе, кожа к коже. Уилл Грэм – пожар, в который он готов окунуться с головой. Они целуются, словно два израненных зверя, нашедших друг друга в хаосе, и в этом поцелуе есть все, что они так долго отрицали – желание, страсть, и та безумная, поглощающая любовь, которая никогда не умрет. Их тела прижимаются друг к другу, сливаясь воедино, словно стремясь восполнить годы разлуки и недосказанности. Без предупреждения Ганнибал отстраняется и принимается покрывать Уилла поцелуями вперемешку с укусами везде, где в силах дотянуться. Плечи, шрам от пули, шея, снова лицо, шрам на лбу, грудь, темные бусины сосков расцветают его метками. Уилл оглушающе громко стонет, когда Ганнибал благоговейно нежно проводит кончиком языка по своей собственной метке на животе Уилла. – Мой, – хрипло выдыхает он, выцеловывая кривой кончик улыбки от его ножа, спускаясь ниже и зарываясь носом в темную дорожку волос, уходящую под кромку джинсов. – Мой, – рычит он, когда стягивает мешающий предмет одежды вместе с бельем, и с удовольствием вдыхает запах истекающего удовольствием Уилла, бесстыдно раскинувшего длинные ноги для лучшего обзора. Проводит носом по внутренней стороне бедра, чувствуя, как рот наполняется жадной слюной. – Мой, – стонет он открывшемуся зрелищу, переворачивая Уилла на живот и раздвигая алебастровые ягодицы нетерпеливыми пальцами. Уилл беспорядочно скользит руками по простыням, сжимает их в кулаках до белых костяшек, извивается, подается бедрами и бесконечно стонет, вторя бедрами движениям языка Ганнибала позади него. Ганнибал даже в самых смелых фантазиях не мог представить, каким громким на самом деле окажется его Уилл. – Ганнибал, – стонет Уилл, когда язык проникает внутрь. От того как Уилл произносит его имя, Ганнибал готов кончить не прикасаясь к себе. С рваным вздохом он скользит глубже, настойчивее, впиваясь ногтями в приподнимающиеся бедра и оставляя на них полумесяцы новых отметин. Когда к языку присоединяется палец, Уилл с рыком рвет простынь, в тщетной попытке сделать вдох. Со вторым пальцем связная речь покидает Уилла Грэма и он может только скулить, насаживаясь на пальцы и язык внутри себя. – Мне нужен… – Уилл заводит руку за спину и наощупь находит затылок Ганнибала, на мгновение вжимая его голову, и с громким стоном оттягивает его за волосы вверх. – Не могу больше. Мне нужен ты… Уиллу не нужно просить дважды. И даже заканчивать мысль. Ганнибалу нужен Уилл и он отстраняется, оставив отпечаток своих зубов на ягодице, разворачивает Уилла лицом к себе. Непривычно поспешно избавляется от собственных брюк, размазывает слюну и свою смазку по всей длине, и одним плавным движением входит до конца. Он упирается лбом Уиллу в плечо, пытаясь совладать с собственными ощущениями, не навредить, не умереть от переполняющего его восторга. Уилл пытается расслабиться. Ганнибал чувствует, как вокруг него сжимаются мышцы, стараясь побороть проникновение, и от этих невероятных ощущений у него кружится голова. Он наклоняется к Уиллу, сцеловывая выступившие слезы из уголков глаз, и Уилл снова закидывает ноги на его талию. Это разрешение, понимает Ганнибал и начинает двигаться. Медленно, тягуче выходя и с силой возвращаясь до основания. Губы встречают губы, зубы прокусывают кожу, пальцы впиваются в плечи. Ганнибал понимает, что он просто человек, когда больше не может сдерживаться и ускоряет толчки. Он вбивается яростно, резко, до громких шлепков, ему кажется, что он сходит с ума, чувствуя движение Уилла ему на встречу. Мир заканчивается на крике Уилла, заглушающем грохочущий шум моря далеко внизу у самых скал, когда находится правильный, тот самый, угол. В ответ Ганнибал стонет гортанно, ускоряет движения и почти складывает Уилла пополам – колени Уилла по обе стороны от лица Ганнибала. Глаза в глаза. Темные кудри смешиваются с серебром челки. Смена позы приводит к новому уровню близости. Они двигаются в унисон, не в силах оторваться друг от друга, вплавляясь телами, мыслями, взглядами. Глубже и глубже. Ганнибал не видит, чувствует, как Уилл кончает – он сжимается вокруг него сильнее, до темных пятен перед глазами, впивается пальцами в волосы Ганнибала и рычит: – Это ты мой. От одних этих слов он срывается в пропасть вслед за Уиллом. Так глубоко внутрь, как только может, до последнего не сбавляя темп, с длинным хриплым стоном. Обессилено падает рядом в рваные мокрые простыни, выскальзывает членом. Ни на секунду не выпуская Уилла из объятий. Ганнибал снова начинает слышать шум моря, когда долго и невесомо целует Уилла в мокрый лоб. Серые глаза мерцают в сгущающихся сумерках, как у кошки. – Твой. Красный Дракон, который непременно придет за ними, больше не важен. *** Молли Фостер держит прямоугольник полароидного снимка. Обычная фотография не может причинить боль и счастье одновременно, но этот снимок справляется. Она разглядывает мужчину, которого раньше так часто видела на передовицах газет и в экстренных выпусках новостей. Он отрастил волосы, которые теперь падают на лоб в изящном беспорядке и топорщатся на затылке, похудел так, что о скулы, кажется, можно порезаться, но выглядит счастливым в нелепой голубой рубашке… с узором из маленьких собак. Ганнибал Лектер держит камеру на отлете вытянутой руки и смотрит с обожанием на человека рядом. На его губах улыбка, которую она сочла бы глуповатой, если бы не знала, что это улыбка адресована тому, кого она когда-то любила. Что это улыбка человека, который любит того же, кого любила она. Молли откладывает снимок в сторону и возвращается к небольшой записке, выпавшей из конверта без обратного адреса, когда она вскрывала его. Почерк на клочке бумаги каллиграфический, с завитушками и вензелями – ни Уилл, ни она сама не смогли бы написать так элегантно. Текст умещается в трех строчках: “Дорогая Молли, Спасибо, что позаботились о нем и сделали чуть счастливее, пока меня не было рядом. Я никогда не забуду этого и в знак благодарности, не приду ни за вами, ни за вашим сыном. Верьте мне, ведь я всегда держу слово.” Молли сглатывает, холод ужаса на мгновение сковывает до костей. Она отбрасывает записку так, словно у нее появились зубы. Слова на ней жгут её пальцы, и она не может заставить себя снова прикоснуться к ней. Поэтому, чтобы занять дрожащие руки хоть чем-то, Молли снова подбирает фотографию. С карточки снимка на нее по-прежнему не смотрит Ганнибал Лектер, упираясь прожектором своего взгляда полного любви в человека рядом с ним. Уилл Грэм на фото обнимает собаку. Большой пес норовит лизнуть Уилла в лицо, снимок успел запечатлеть влажный розовый язык и виляющий хвост, превратившийся в маленькое смазанное торнадо. На Уилле полосатый свитер и пижамные штаны, на шее пса большой красный бант. Собака – это подарок, догадывается Молли. Подарок Уиллу. Он смотрит на Ганнибала Лектера поверх собачьих ушей с тем теплом, что никогда не доставалось ей от него, но которое она ощущала каждый день, когда был жив ее первый муж. Молли почти не больно от этого предательства Уилла, она прекрасно помнила, как загадывала когда-то давным давно, чтобы у Уилла было все хорошо и, кажется, ее пожелание наконец-то исполнилось. Хоть и таким извращенным образом. Она удивленно смаргивает неожиданные слезы и с еще большим удивлением понимает, что губы сами собой растягиваются в улыбке. Потому что где-то очень далеко от нее, на другом конце света, и на снимке в ее руках… Уилл Грэм улыбается счастливо.