Что тебе от меня нужно?

Джинкс помнит, как это произошло впервые. Голоса — непрекращающийся волчий вой — вновь заполнили ее больной разум, краткими вспышками света освещали сколы и трещины, и она, лежа на полу, бессильно прижала колени к груди, превращаясь в комок слабости. И тогда — среди всей боли и вины, танца теней и света, голубого и розового — Джинкс почувствовала ее. Ненастоящая Вай, ее Вай, с ласковыми глазами и вечно забинтованными руками, легла на нее правильной тяжестью, как мягкое теплое одеяло. Джинкс думала, что сестра будет опять ее обвинять — прощальные слова вонзились однажды в сердце острым крюком и отказались его покидать — вырезать на бледной коже ненавистную истину, искрить розовым светом, быть подобно быстротечной реке, полной ядовитых токсинов и Мерцания. Вместо этого ненастоящая Вай ее поцеловала. (Разум Джинкс всегда догадывался первым, чего ей на самом деле было нужно). Иллюзорные губы коснулись рта — дуновение теплого летнего ветра — Джинкс выдохнула и широко раскрыла глаза, с желанием не пропустить ни мгновения этого безумия, не похоронить в памяти среди буйства окровавленных лепестков… Ей хотелось заставить Вай наклониться, углубить поцелуй, залезть языком в рот и коснуться нёба. Руки прошли сквозь вытканный больным разумом образ, пальцы тяжестью осознания повисли в воздухе. Электрические разряды искрили на коже нетерпением, в груди свинцом наливалось желание, и Джинкс, чтобы прийти в себя, прикусила нижнюю губу, почувствовав металлический привкус крови во рту. Не помогло. — Ты не настоящая, — прохрипела Джинкс. Сердце колотилось в беспорядочном темпе отсчитывающей последние секунды до взрыва бомбы. Вай посмотрела на нее — розовые теплые точки колыхались в серых радужках — с душераздирающей надеждой и тем прощением, о котором Джинкс мечтала все это время. И ей стало все равно, — произнесенные слова сгинули в глубоких ямах поврежденного разума. Какая разница, была ее сестра реальна, если она была здесь? А потом настоящая — не вытканная белым червячком безумия — Вай посмотрела на нее с такой же надеждой. Говорила, что скучала по ней, что теперь все будет по-другому, что они будут вместе, а через несколько минут пыталась убедить, что пришла она за ней, а не за хекс-самоцветом. Джинкс ей поверила, если бы не заметила разочарование в глазах, точно распустившиеся белоснежные цветы в багровом поле. Вай хотела прошлую сестру, Вай ожидала увидеть Паудер — девчонка погибла дождливой ночью, осталась лежать никому не нужной кучей костей вместе с бездыханным телом Вандера. А Джинкс выжила. Она должна была догадаться, что этого будет недостаточно. Что ее никогда не будет достаточно. Силко много чего говорил — он любил смаковать свою боль и предательство, сталь, которой он оброс, и свинец, которым нашпиговал голос. Силко шептал ей сладкую ложь и горькую правду, даже полуправду, сплетенную из кровавых нитей их жизней. Он утверждал, что Вай ее предала, что Вай ее не искала и не ждала. В каком-то смысле это оказалось правдой. В каком-то смысле это никогда не было правдой. И сейчас, когда Вай говорит, что украла ключи, когда она забегает к ней в тюремную камеру и смотрит с отчаянной надеждой в глазах (опятьопятьопять), Джинкс так много хочет ей сказать. В голове рваным ритмом звучат слова Силко — о темнице, которую она сама построила, о бесконечном круге насилия, который можно разорвать только одним способом. Джинкс пряталась в тени, прижимала колени к груди и слушала. Она всегда слушает Силко — но не всегда слышит. Только вот знает — Вай эти слова ни к чему. Вай догадывается об ее одержимости — Джинкс не единожды пыталась залезть к ней под кожу и выгрызть путь до сердца. Вай всегда ей отказывала — мы же сестры! — Вай никогда не хотела ее так. Джинкс говорила, что она другая. Это Паудер была ее сестрой, а она — нет, она — ее творение, а творению позволительно хотеть слиться со своим создателем. (Иногда Джинкс думает, что Паудер тоже хотела Вай — до искрящихся электричеством плетей в животе, до взрывающихся смертельными вспышками бомб, — но была слишком мала, чтобы это осознать. Еще реже Джинкс думает, что она и Паудер — это один человек). — Ты никогда меня не бросишь? — тихо спрашивает она, смыкая руки на крепкой спине сестры. Вай горячая, как печка, рельефная — статуя, вырезанная из слоновой кости. Джинкс нравится к ней тянуться, Джинкс нравится растворять в ней себя и свою боль. (Не думать об ИшеИшеИше). — Конечно, — выдыхает Вай с такой уверенностью, будто иначе и быть не может. Это звучит обещанием, клятвой, чем-то незыблемым и не способным разрушиться. Вай размыкает объятия — тени и свет танцуют на ее лице — Джинкс бездумно и на рефлексах подается вперед. Она боится, что Вай растворится в белом шуме, потеряется в лоскутах разорванного сознания или оттолкнет, как всякий раз отталкивала, когда Джинкс пыталась ее поцеловать, скажет, что это неправильно… Вай ее не отталкивает, целует ее в ответ — грубо и жадно, совсем не так, как Джинкс представляла и как это происходило с иллюзорным двойником. В сознании Джинкс — неоново-розовые и голубые линии, шепот ее первых случайных жертв — сестра была нежной и мягкой, ласковой и осторожной. В реальности Вай грубо сжимает своими руками ее тугие бедра, и Джинкс льнет к ней, представляя, как на бледной, натянутой на тазовые кости коже останутся синяки. Она словно приняла Мерцание или сошла с ума окончательно, наглотавшись воды в Заунской реке. Насмешливые тени прыгают по коже и распущенным волосам, пока Вай терзает ее губы, сминает и кусает их до крови — солоноватый привкус взрывается на языке бомбами — Джинкс стонет ей в рот, проводит пальцами по бинтам, мечтая их сорвать и добраться до израненной вечными драками кожи. «Схвати меня за волосы», — думает Джинкс, и Вай накручивает на кулак синие пряди, вызывая сладкие мурашки на шее. Это похоже на акт безумия, на то, что никогда бы не произошло в реальности, а осталось бы несбыточным миражом в ее голове — ведь раньше Вай ее отталкивала, и ее глаза при этом были тверже кварца, — и жадности в Джинкс столько, что не хватит самого глубокого в мире озера, чтобы освободить ее от этого порочного чувства. Жадность в случае Джинкс похожа на яркое, ослепляющее голубыми искрами пламя — и когда Вай касается сухими губами ее ключиц, Джинкс не выдерживает и сама прижимает сестру к стене, вышибая весь воздух из грудной клетки. Она так хочет, хочет, хочет. (В любой истории творение однажды предпринимало попытку убить своего создателя, и Джинкс честно пыталась. Но творение должно благоговеть, и Джинкс трепетала перед Вай до сих пор). У Вай влажный изгиб тугой шеи, поджарый живот, напряженные мышцы, перекатывающиеся под блестящей от пота кожей, глаза, в которых зрачки настолько расширились, что стали похожи на дно самых глубоких озер. Джинкс доплыла бы до дна, коснулась пальцами ила, улеглась среди водорослей и пустила бы себе пулю в голову. Джинкс падает на колени, снимает с Вай штаны — пальцы саднят и напоминают о недавней боли, которую пришлось пережить. Боль Джинкс не отрезвляет — ни что на свете не может ее отрезвить. — Что ты… — хочет спросить Вай, но Джинкс не позволяет ей договорить. Она прикасается к ней губами — почти поцелуй — проводит кончиком языка по набухшим складкам. Вай мгновенно превращается в сталь, и Джинкс нравится плавить ее своими пальцами и языком, соприкасаться с влажным жаром, слышать чужие рваные вдохи, звучащие как короткие взмахи крыльев. В голове у Джинкс гулкая пустота — ни мыслей, ни голосов, ни обвинений — на языке вкус Вай, на кончиках пальцев напряженные мышцы упругих бедер. Если такое было бы возможно, Джинкс бы сошла с ума второй раз. Интересно, какое имя произнесет Вай на пике? Протянет ли глухо Джинкс или прошепчет, как постыдное проклятие, Паудер? «Что ты скажешь?» — думает Джинкс, сводя свои колени. Прутья ее ребер расходятся и сжимаются вместе, между ног пульсирует, будто именно там бьется ее безумное сердце, мысли плавятся топленым золотом. «Скажи, — думает она, касаясь языком клитора и наслаждаясь растерянным от удовольствия лицом Вай. — Скажи». Вай ничего не говорит — она глухо стонет, пока по телу проходит дрожь, и сползает по стене, как марионетка, у которой обрезали все тонкие незаметные ниточки. Джинкс пристально рассматривает Вай, запоминая выражение блаженства и потерянности, тень вины в глазах, пот, вышитый капельками влаги на висках и лбу, припухшие губы. Все внутри полнится самодовольством от осознания того, что именно она — Джинкс! — сделала это, наложила отпечаток на свою создательницу. Джинкс облизывает влажные губы, чувствуя чужой вкус, и укладывает голову на плечо Вай, думает, что в любой момент кто-то мог услышать их, зайти и увидеть Вай такой раскрасневшейся и разобранной на части, подобно деталям бомбы. Вот бы это сделала Кейтлин. Она может вечно манить Вай за собой, обещать любовь и стабильность, но сестра все равно устремится навстречу неоново-голубому шторму, попытается поймать его точно прирученную птицу. За решеткой опять ходит Силко — ступает бесшумно и плавно, разве что не держит в руке дымящуюся сигарету — напоминает ей о необходимости разорвать круг и о том, что Джинкс сама по себе смертельна. Ведь она приговор. И Вай добровольно подставляет висок под дуло пистолета. Срывает чеку. Завязывает петлю на шее. — Мы справимся, — уверенно говорит своим полным хриплых ноток голосом Вай, пока мысли Джинкс затягиваются темно-синим дымом. — Не смей опять сбегать, — Вай проводит пальцами по ее щеке, и Джинкс задается вопросом, почему сестра позволила этому произойти: ради постыдного желания, пулями пронзившего низ живота, или возможности манипулировать безумным голубым вихрем хотя бы так? — А если попробуешь, я все равно тебя найду. Силко глухо посмеивается, поблескивая алым глазом. Джинкс знает, что кроется за его язвительным весельем, она читает между строк — что от собственных демонов не убежишь, они явятся либо в обличие воды с ядовитыми химикатами, либо розовыми всполохами спустя много лет разлуки. Их встретишь с улыбкой на лице и спрятанным за пазухой пистолетом. Джинкс перед своим демоном — мягкий золотистый свет предзакатного часа в глазах, перламутровые рубцы, спрятанные за плотным слоем бинтов, — добровольно обнажает грудную клетку. — Тебе не надо меня искать, — признается Джинкс, и ненастоящий Силко, разочарованно качая головой, растворяется в глубокой тени. — Ведь я уже здесь.