На ощупь

      Иногда Саше кажется, что его жизнь – мутный сон при температуре тридцать восемь. Ну не может он никак к этому всему привыкнуть. Что крупные турниры теперь не по праздникам, а каждый месяц. Что его ник не сходит с языков кастеров крупных студий в десятках вариаций произношения, до которых он сам никогда бы не додумался. Что с ним бок о бок играют победители Инта (даже двух), и ожидания у людей соответствующие – не только от них, но и от Саши самого заодно.       А больше всего к тому, что теперь он не просто мальчик, который нажимает кнопки и зарабатывает этим на хлеб, а личность медийная. Можно сказать, знаменитая в очень узких и странных кругах. И изображение своего просветлённого ебала в интернете теперь приходится видеть гораздо чаще, чем хотелось бы.       Саша листает фанатские каналы и не понимает, что все эти люди в нём нашли. Вот на этой фотке, например, у него прыщ таких масштабов, что даже час в мейкап-кресле не помог это скрыть. На другой волосы лежат по-уродски. На третью в принципе смотреть можно или со слезами, или с закрытыми глазами. Ну ужас же. А они пишут: "Какой милый". А в комментариях – "Фил создал секс".       Фрики.       Саша вздыхает, отбрасывает телефон и запускает в волосы сразу обе пятерни. В их комнате на буткемпе пока что тихо: Алан ещё не вернулся из качалки, а Малик, как обычно, сидит у себя на постели в наушниках, своём мире и традиционном нежелании контактировать с реальностью. Как-то так вышло, что по вечерам они всегда остаются втроём, новичками. И не только потому, что вместе живут: Ярик, как полагается престарелым, в такое время уже давно видит сотый сон. А Ден...         Все знают, чем вечерами занят Ден. Об этом Дима и Ярик молчат очень громко, подчёркнуто: закатывают глаза на Деново "Я пойду побазарю с нашими афкашерами", многозначительно кивают друг другу в ответ на "Сигитов опять... занят, да?", а после заката его комнату обходят за километр, будто там водятся ночные гоблины. Сначала Саша удивлялся этим переглядкам, но спрашивать не решался: всё-таки он здесь новенький, зелёный, мало ли какие у старожилов секреты, случай придётся – расскажут сами. Но одним трагическим днём в Копенгагене он забыл у Дена в комнате свой планшет, а не менее трагическим вечером решил, что ничего страшного не случится, если зайти без стука, чтобы его забрать.       То, что Саша тогда увидел, врезалось ему в память глубоким незаживающим шрамом. Ден на кровати в одной из этих его тошнотно-розовых футболок, ниже пояса – абсолютно голый; колени в стороны, одна рука обхватывает стояк, а вторая делает такие вещи, которые нормальные люди позволяют делать только врачам и только под страхом смерти. На простыне ноутбук, с экрана из зумовских прямоугольников смотрят Мага с Мирой, и спасибо судьбе, что Саша не успел толком их рассмотреть до того, как Ден с воплем похлеще Квопы захлопнул крышку и, запутываясь в руках, заметался по кровати в попытках нырнуть под одеяло. Иначе Спиритам пришлось бы искать новую четвёрку.       Время на мгновение замерло, и все размытые пятна на картинке обрели чёткость. Стало ясно, почему Ден хуже играет после решафла, почему уже месяца четыре с его лица не сходят прыщи, что имел в виду Дима, когда на неудобные вопросы отвечал: "Ты потом узнаешь, там, всякое разное, и поймёшь". И на фоне этих инсайтов прорисовывалась самая жуткая, леденящая кровь мысль: неужели это и есть тот самый тимбилдинг, о котором все говорят?       Истошный визг Дена "Проваливай отсюда!" явно был излишним: Саша по своей доброй воле вылетел в дверь, как пробка от шампанского, с намерением пешком добежать до их буткемпа в Белграде и никогда в жизни про этот случай не вспоминать. Но Ден, к сожалению, придерживался другого мнения. На следующий день он стратегически зажал Сашу на завтраке в закутке между столом с яичницей и кофемашиной:       – То, что ты вчера видел...       – Я ничего не видел, – нервно перебил Саша, лихорадочно продумывая пути отступления.       – Нет, видел, – твёрдо возразил Ден. – Мы с Магой и Мирой... общаемся, короче. И, в общем, это только наше дело. Ничьё больше. Окей?       – Моё дело – что ты умыкнул последние яйца, – кивнул на его тарелку Саша, хватаясь за первую попавшуюся возможность перевести тему. – Вывали обратно половину.        Лицо Дена преобразилось в секунду: чуждая серьёзная мина рассеялась, губы и брови расползались в привычную насмешливую гримасу, и Саша мысленно дал себе щелбан: яйца? Серьёзно?..              – Вывалить яйца, значит? А ты шаришь. Может, как-нибудь присоеди...              – Хорошего дня, – панически перебил Саша, ловким манёвром протиснулся в пространство между Деном и столом и утёпал на противоположный конец кафе с грустным осознанием, что весь его аппетит только что был аннигилирован. Возможно, навсегда.       В общем, сегодня Саша снова благодарен судьбе за то, что их с Маликом и Аланом комната на буткемпе не соседствует с комнатой Дена. Потому что одно дело – вымывать из глаз отпечатки увиденных кошмаров в одиночку. И совсем другое – пытаться строить вайб чилловых парней втроём под аккомпанемент вздохов, стонов и выкриков имён на букву "М" из-за стенки. Особенно когда одному из вас ноль лет, и объяснять ему, чем взрослые дяди (иногда с другими дядями) занимаются, когда остаются одни, Саша по контракту не обязан.       Кстати, о том, кому ноль лет: именно в этот момент, будто учуяв, что о нём подумали, Алан, растрёпанный и дурной после очередных десяти подходов по двадцать, распахивает дверь в комнату:       – Чего не спите, старпёры? В поликлинику очередь проспите завтра.       – Ты кого старпёром назвал, шкет? – возмущается Саша. – Я тебя старше на четыре года всего. Почти на три, можно сказать.       – В собачьих годах это четырнадцать, – глубокомысленно отвечает Алан. – Получается, тебе тридцать пять.        – С математикой совсем плохо у тебя. Ты бы в школу забегал хоть разок в месяц, а то буквы тоже забудешь. Придётся на ночь читать тебе патчи вместо сказок.       В сторону Саши сразу отправляется подушка, тот перехватывает её в полёте, вскакивает и огребает ей малого по жопе:       – Я тебе покажу, кто тут собака сутулая...       За этим следует серия тычков, щипков, ударов коленками в бок и захватов, визгов, охов, ахов, кратких передышек; новых тычков – "Это подлый удар, Филя" – "Как ты меня назвал?"– и так по кругу, пока Малик со скорбным вздохом не поднимается со своего места:       – В детском саду тихий час. А нам завтра квшки играть в девять утра. Постыдились бы.       – В доме...престарелых...то...ай! – закончить панч Алан не успевает, ибо Малик с реакцией саламандры выхватывает мелкого из месилова в ту наносекунду, когда его конечности не заняты борьбой в неизвестном вселенной стиле. Хватает его прямо поперёк груди, игнорируя тонкоголосое "Так нечестно!", и толкает на ближнюю к двери кровать:       – Не угомонишься – найду Димона и пожалуюсь, что ты мешаешь команде соблюдать спортивный режим. – И оборачивается: – Фил, тебя тоже касается.       – А я-то что? Он первый начал!       – Господи, помоги мне...       Принятые меры оказываются эффективными ровно на полминуты, потому что у Алана в заднице не шило, а бешеная юла под спидами. Он шароёбится по комнате ещё час: выуживает из-под кровати учебник тайского, листает две страницы и запускает обратно. Подбегает то к Малику, то к Саше с восторженным: "Смотри, какая тут сборка на ДК, пиздец, да?". Включает тиктоки на полную громкость и на такую же полную громкость ржёт. Вскакивает, начинает приседать, цепляется взглядом за детальку от Лего под стулом и вдруг бросается доделывать уже с месяц пылящуюся на полке пластиковую машину.       Саша Алану самую малость завидует. Это чувство хоронится где-то на дне его грудной клетки под слоями других комплексов самых разных текстур и расцветок, но иногда всё-таки умудряется высунуть наружу свою никому не нужную склизкую голову. Конечно, жизнь у Алана не то чтобы сахар: сложно делать первые неловкие шаги на про-сцене, когда каждый твой чих сравнивают с величайшим керри современности. И хотя малой Илью боготворит, – уж Саша знает, как, – порой он всё же выплёвывает капризное: "Да хватит уже, я не Яторо на минималках, задрали".       И всё же Алану помогают все. Его держат за ручку на лайне, вписываются за него в уёбищные замесы, оставляют в лесу самых вкусных и питательных крипов. Ему объясняют, как заполнять документы на визы, рассказывают про налоги, до трёх ночи разбирают сложные задачи из школьных аттестаций. И Саша рад всё это делать. Правда рад. Просто, кажется, на фоне Алана никто вокруг не вспоминает о том, что Саша сам, по сути, тоже ещё ребёнок. Такой же неуверенный, неокрепший, продирающийся сквозь спутанные ветки неизведанного тёмного леса.       Когда Алан всё-таки падает в постель, толком не умывшись и не раздевшись, посреди подросткового хаоса его кровати он выглядит как очередная неаккуратно брошенная шмотка. Проходят три минуты, тихие смешки сменяются неровным посапыванием, Малик выключает свет и с облегчением шепчет:       – Уснул вроде. Ты чё делаешь?              – Записываю кружок в свой чат, – отвечает Саша, пытаясь заставить камеру увидеть во мраке хотя бы очертания лица его тиммейта. – Улыбнись.       – Эй, удали! Разрешения на съёмку не давали.       Саша свайпает по экрану влево и сбрасывает видос в корзину, но Малику отвечает:       – А ты заставь.       Малик бросается к Саше, заглядывает в его телефон, возмущённо обнаруживает, что его наебали, и не менее возмущённо объясняет, в какие места Саша должен пойти и в какой последовательности. Тот улыбается и откидывается спиной на стену, а Малик почему-то не уходит, а садится с ним рядом, плечом к плечу.       – Жесть что у тебя в чате творится.       – Ага. Фрики.       – Какой лидер, такие и последователи.       Саша этот выпад игнорирует: банально пиздец. Поэтому они продолжают сидеть рядом молча, каждый в своём телефоне, и вихрь мыслей и тревог у Саши внутри оседает плавно, как чаинки на дно чашки. Наверное, так чувствуют себя родители, когда наконец-то уложили спать беспокойного ребёнка. Разве что обычные родители не проводят минуты драгоценного досуга, компульсивно листая где попало контент о себе самих.       – Смотри, эта девочка считает, что я красивый, – говорит Малик и показывает Саше гифку из какого-то канала.       – Да у неё вообще с головой проблемы.       – В жопу иди.       – В твою? Ну, раздевайся...       Тычок в бедро такой неожиданный, что Саша еле успевает закусить во рту крик.       – Ах так, значит? Предаёшь собственные принципы? – шипит он и, отбросив в сторону телефон, толкает Малика в плечо (удивительно мягкое, хотя со стороны так и не скажешь). Драться и при этом не шуметь – задача со звёздочкой, но Саша отступать не намерен: неизвестно, когда ещё казахский принц соизволит дойти до простых смертных развлечений. В тот момент, когда он торжествующе укладывает Малика на лопатки, прижав его запястья к кровати, раздаётся грохот, такой сильный в тщательно охраняемой ими тишине, что Саша на секунду думает, будто началась гроза. Но потом понимает и выдыхает с досадой:       – Бля, телефон... Ногой спихнул. Сука...       Они замирают, пару секунд прислушиваясь к звукам у двери, но вроде бы всё в порядке: малой посапывает, как ни в чём не бывало, и даже не думает просыпаться.       – Мне бы так крепко спать, – шепчет Малик.       – Возраст не тот. Кстати, об этом: я победил.       – Но какой в этом смысл, если ты мёртв внутри?       Вроде ничего уморительного в этой фразе нет. Но Сашу так сильно распирает желанием заржать в полный голос, что приходится срочно искать способы этот позыв сдержать. И единственная идея, что приходит в его затуплённое дракой сознание – это уткнуться лицом Малику в грудь и глушить сдавленные смешки ему в футболку.       – Смешно пиздец, да? – шепчет тот ему в ухо, пока от спазмов трясутся и они оба, и кровать под ними. – Фрик.       Саша не видит его лица, да даже если бы и видел, то не смог бы разглядеть ничего, кроме лунных бликов на стёклах очков. Но почему-то он абсолютно уверен, что Малик улыбается. И уверенность эта заставляет его не отстраниться, как следовало бы сделать, а просунуть руку под чужую шею, заметить невзначай, что пахнет она чем-то апельсиновым, и прижать Малика ближе к себе.       Мозг регистрирует произошедшее поздно, когда пути назад уже нет, и Сашу пробирает холодком страха: вот сейчас ему дадут в ебало, наорут, разбудят Алана, с позором выгонят спать на коврик под дверью... Но нет, Малик молчит. Не двигается, только дышит медленно, щекотно. А потом скользит ладонью Саше по спине и обнимает его в ответ.       Саша резко обмякает, только сейчас понимая, как сильно напрягся, а Малик, будто чувствуя это, поглаживает его, надавливает то там, то тут на забитые мышцы. В этой странной ласке так уютно, так тепло, так завораживающе спокойно, что вместо смеха в горле у Саши собирается какой-то неудобный горький комок. Когда его в последний раз кто-то обнимал? Не в честь победы на карте, не с целью взять на прогиб, а нормально, по-человечески? Возможно, всё это время он жёстко ошибался, и завидовать следовало совсем не Алану.       А Дену.       Саша уже начинает думать, что, может, нахуй ему сдались тренировки, квшки и победы, может, стоит просто лежать так вечность, пока археологи спустя века не отцепят друг от друга их почерневшие скелеты, когда слух режет какое-то инородное жужжание, и он уже второй раз за час готов разъебать об стенку свой телефон. Вздрагивает, шарахается назад, будто только что из стана вышел на пятьдесят хп, подбирает с пола идиотский кусок металла и сразу же прячет взгляд в экран. А Малик медленно потягивается, садится на кровати, говорит:       – Спокойной ночи, Фил.       И Саша готов поклясться, что в шелесте его шёпота снова слышится улыбка.       Малик уходит к себе, ложится, отворачивается к стене, и Саша смотрит на профиль его головы в матовом жёлтом отсвете телефона. Вглядывается долго, почти до боли, пока в глазах не начинает рябеть, веки не тяжелеют, и чёрное пятно не растворяется в первых зыбких кадрах снов.              Так засыпать Саша уже успел привыкнуть. Жаль только, что совсем скоро придётся отвыкать обратно.