Грязное танго

      Ваня садится на стол, свесив ноги, до пола носком достает. Мнет бумаги под низом, край своего пиджака. У Иссы пьяная дымка в рыжем налете мрака, и Ваня видится лишь очертанием силуэта с заревом в волосах. Ему отчего-то плохо. Истерически больно. Исса вновь соскребает тяжелое тело, волочится — превентивно — падает трупом в чужую плоть. Давится яростью и отчаянием, гневом в начале к себе, и осколки коньячной стеклянки забористым эхом звенят в голове.       — Ч-то от меня сейчас хочешь, Ваня?! Что ты хочешь? — Исса кричит в лицо. Не видит ничего, помимо лица, искривленного в его широченных ладонях. Только волосы, вбитые между пальцев, опадают на шрамы, что вновь до отврата тянет. За патлы его оттянуть эти тянет, и Ванечка чтоб захлебнулся развратом.       Исса разит зависимостью: от коньяка, сигарет или секса. От нее сводит челюсть у самого основания и выворачивает желудок. Вместо глаз — пара шайб, горько-черные и шальные, тешатся бликами в свете оранжевых ламп.       — От тебя химией пахнет так… — он шипит через зубы, срывает голос на шепот. — Ею. И страхом.       Ванечка пахнет кружком для любителей фотопленки: кисловатым фиксажем, слегка — молоком на губах. Но более — чуждым всем этим придуркам теплом. Чем-то манящим и странным, особенным. Он и чудится в кадре участка чем-то нелепым: бликом на траурной пленке, молитвою на устах у чекиста. Девицей в короткой юбке, служащей следаком. Но Ваня девицей не был — прискорбно жаль. Ванечка был нечтом прекрасным. Весь из себя — словно лучик надежды народа советского. А на деле же — муха в оконной раме.       Исса мнет в руках волосы, влажные, цвета соломы, чужие. Дышит неровно — несколько шумно — в его чуть сухие от ветра губы. И воздух читается нотками спирта на кончике языка; со жгучей и липкой кожи срывается запах сладкого табака и горевшей бумаги.       Исса пахнет своей же страной — погано. Под шлейфом изящества — тенью уродства. Он пахнет, как в белом уборе бы пахла смерть. И Ваня, родной ослепленный Ваня, оного не узрел. Лишь таращится зенками куцо, как насекомое. Сидит супротив: зажатый, суровый — обиженный. На Иссу ли, жизнь ли в целом? Антенна из прядки с макушки качается с кроткими вдохами у груди.       Ваня ловит сигналы из космоса, кажется таким обаятельно… приторным. Налетом в резцах у Давыдова липнут оттенки медовые — слишком краткие, чтоб опознать благовременно; слишком сладкие, чтоб не стошнило желудок в себя.       Ваня пахнет… да, сука, пахнет как жажда. Одержимая тягою страсть. Пахнет статьей сто семнадцатой, пуганной школьницей, тварью дрожащей и помешательством. Недостижимым желанием, на разок. Пахнет так, что хочется. И словно бы хочет так же…       Он не целует. Жмется губами к губам, припадает отчаянно, дышит, вдыхает так глубоко, чтобы Ванин химический запах забил ему глотку до самого эшафота. Тянет за длинные лохмы вниз и рот свой кривит в отвращении.       Все это столько неверно, что мутит сознание. Что-то незримое, тайное — молет вместе с хребтом. Ваня в бреду смыкает вокруг колени на бедрах чужих. В осознании распахивает ресницы; и корпус пронзает садистско-приятная дрожь. Эти касания двух обожженных тел подобны скорее грязному танго — так сексуально и — оттого отвратительно. В этом мгновении — вечность, и хочется столь же прекрасно сдавиться.       Исса сводит до скрежета зубы. Отстраняется первым и без присущего лязга концу; оставляет на коже след ядовитого перегара. Смотрит секунду в чужие глаза напротив — в них настоящий ужас. В них кричащие души грешников, паника, буревестники. Шторм, что пророчит тишь. И наконец… пустота. И до того незрелая, что до боли смешно.       Ваня срывается с места.       Это не смех — истерика. Иссу колотит приступ: сгинается вдвое, бьется челом о стол. Это не смех — припадок. Булькает звуками из гортани — точно легкими давится — и выговаривает, почти заикаясь:       — Ты… ты куда?       Ваня вспыхивает остатком чувств и растворяется равно как он однажды явился. Тихим сапом и скрежетом ржавых петель. Токмо ныне — печалью — отчаянием на глазах. Исса воет истерикой, смехом и стоном, падает вновь на колени, не в силах стоять. Кожа кипит капилярами, губы немеют осадком. И хочется разнести — кабинет и эмоции, жизнь и действительность, лишь бы не чуять гниль.       Ваня пахнет… обрывками прошлого опосля пьяных гуляний. Наивностью детской на злобу насущного дня. Он пахнет как ненависть, как отвращение. И Исса его ненавидит всем сердцем.