you’re my saviour

Кавех не замечал за собой излишней нежности, желания ласки или каких-либо других странных, не складывающихся с его саркастичным и резким характером, повадок. Он был остр на язык, никогда не оставлял собеседника без издёвки, и последнее слово, как правило, всегда оставалось за ним. Кавех был диким, неприрученным, у людей не получалось ни манипулировать, ни играть им. Он видел их насквозь и знал, что конкретно каждому из них от него было нужно. Знал и не давал. Кавех питался разочарованием с чужих лиц, сплетни о нём были мёдом для его ушей — удивительно, но так до ужаса приятно было быть в центре внимания как что-то плохое, как что-то неправильное. Не привыкший к теплу, давно забывший о доверии, Кавех забыл, что люди — создания, которым свойственна искренность и уязвимость. Поэтому, оказавшись рядом с Аль Хайтамом, Кавех совсем не находит себе места. Его уши, точно локаторы, сводит от напряжения каждый раз, когда Хайтам приближается ближе расстояния двух метров. Кавех выстраивает барикады, по привычке, заранее. Но никто не нападает, поэтому настороженность смешивается с любопытством. Кавех впервые подкрадывался сам, надеясь, что застанет Аль Хайтама за каким-то злым умыслом, за грубым жестом в его сторону, чтобы в очередной раз убедиться, что Кавех не заслуживал ничего большего, кроме как голодных взглядов на себе и двусмысленных фраз, на которые он уже привык не отвечать. Но Аль Хайтам лишь растерянно водил бровью, когда Кавех излишне резко поворачивался в его сторону, когда, будто подстерегая, оказывался в неожиданных местах, где Аль Хайтам привык проводить время в одиночестве. — Чего ты добиваешься? — в один из таких дней Аль Хайтам не смог сдержать порыв любопытства. — Что ты пытаешься выведать у меня, м? Кавех застыл в растерянности, по-птичьи склонив голову набок и неосознанно прижав уши к своим волосам. Что он пытается выведать? Он? Лишь причину, по которой Аль Хайтам всё ближе и ближе подбирался к Кавеху, будто само собой разумеющееся стечение обстоятельств и времени. Возмутившись своей растерянности, Кавех в два шага сократил расстояние между ними, прищуром выуживая ответы на свои вопросы в глазах Аль Хайтама. — Кажется, это должен спрашивать я. — и, не позволив даже вздохнуть в ответ, Кавех развернул ладонью лицо Хайтама в сторону, противоположную той, в которой он скрылся за считанные секунды после этого, оставив Аль Хайтама в одиночестве потирать подбородок и озираться по сторонам. Но Аль Хайтам соврет, если скажет, что не привык к таким трюкам от Кавеха. Ведь он постоянно находился в пределах его видимости, кончиками пальцев касаясь то его плеч, то волос, но никогда не позволяя дотронуться до себя самого. На самом деле, Аль Хайтам и не пытался, но любой его случайный неосторожный жест был до того легко избегнут, что это не могло не бросаться в глаза. Это разжигало любопытство, заставляло Аль Хайтама лишний раз хотеть коснуться руки Кавеха, когда тот сидел на столе в библиотеке и с интересом разглядывал его записи, будто мог разглядеть там что-то интереснее, чем пару математических задач. В девять из десяти раз у Кавеха получилось избежать прикосновения. В девять, потому что Кавех делал это до того изворотливо, что это не могло даже показаться нарочным, но Аль Хайтам видел это уже девять раз, поэтому не мог не обратить внимания. Из десяти, потому что на десятый раз Кавех, по уши увлеченный наблюдением за тем, как Аль Хайтам разрисовывает клетки в своём блокноте в следы лисьих лап, не заметил, как один из таких следов был начерчен на тыльной стороне его ладони. Он озадаченно уставился с долю секунды на рисунок, пытаясь понять, что так сильно его смущало, пока Аль Хайтам, воспользовавшись ситуацией, прикоснулся самыми кончиками пальцев к другой его ладони. Казалось бы, такой легкий и осторожный жест, а вызвал незамедлительную реакцию: Кавех встрепенулся, вскочил со стола, чуть не падая из-за потери равновесия, притянул ладонь, к которой только что прикоснулись чужие пальцы, к своей груди, потирая до красноты, и с освирепением уставился на Аль Хайтама так, что шерсть на его ушах стала как будто наэлектризованной. Аль Хайтам даже не стал оправдываться, лишь сидел, покачивая гелевую ручку, которой с минуту назад рисовал следы лисьих лап на чужой руке, и смотрел на одичавшего Кавеха без толики смущения на лице. А той же ночью Аль Хайтам проснулся от еле слышного скрипа окна, продрог от резкого порыва ночного холодного ветра по коже и, еле разлепив веки, уселся на своей кровати в ожидании, когда его глаза привыкнут к темноте. Внезапное прикосновение чего-то мягкого к его шее позволило Аль Хайтаму расслабиться. Среди всех людей, с которыми, как казалось, Хайтама связывало так много, он мог доверять лишь одному — тому, с кем его не связывало ничего. — Не знал, что ты проникаешь в чужие дома по ночам, Кави — хриплый от недавнего пробуждения голос звучал до мурашек ласковым в ночной тишине. Аль Хайтам прошептал его имя, зная, что Кавех совсем близко. Кавех провел хвостом по шее Хайтама, поддевая его подбородок, и присел на край его кровати настолько еле ощутимо, что если бы Аль Хайтам сейчас спал, он точно не заметил бы постороннего. — Ты не охотишься. — сказал Кавех более утвердительно, чем вопросительно, но даже это не разбило маску безразличия на лице Аль Хайтама. — А кто добыча? Хайтам пытался уловить в темноте выражение лица Кавеха, хотел было дотронуться до него, но, вспомнив недавнюю реакцию на прикосновение, замер с рукой у щеки напротив. Кавех встрепенул ушами, будто отгоняя звуки, и коротко посмотрел на повернутую к нему ладонь: — Кажется, в итоге всё равно я. — с этими словами Кавех приложил свою щеку к чужой теплой, сухой и на удивление мягкой коже, приподнял подбородок, прикрыл глаза, и выглядел как лисёнок, которого было просто необходимо приласкать. Oh, won't you kiss me on the mouth and love me like a sailor? Аль Хайтам расслабленно выдохнул, потирая большим пальцем мягкую щеку Кавеха. Он зарылся пальцами в чужие волосы, кончиками осторожно оглаживая кожу головы, пробрался к ушам, и погладил ластившегося к руке Кавеха с такой нежностью, будто любое неосторожное прикосновение могло спугнуть его. Услышав сдавленное урчание, Аль Хайтам заглянул в рубиновые глаза, ища там доверие, ища признания. Но вместо ответа Кавех лишь легонько прищурился, подставляясь под ласкающие руки и совершенно ослаб в них. And when you get a taste, can you tell me what's my flavor? Одним резким движением Аль Хайтам уложил Кавеха рядом с собой, накрывая, хотя ни тому, ни другому сейчас не было холодно. Тело Кавеха напряглось из-за внезапной близости, с каждой секундой сильнее ощутимой из-за тяжелого одеяла сверху. Аль Хайтам прижался носом к его шее, притянув за талию настолько тесно, что дышать не в такт друг другу больше не получалось — легкие в точности поддавались чужому движению, но вот секунда, и Хайтам резко выдохнул застрявший в груди воздух, опалив своим дыханием чужую шею. Кавех буквально задрожал от мурашек, неосознанно вжимаясь еще ближе, хотя бы на миллиметр. Его руки лихорадочно ослабли, а уши прижались к волосам. Он стал совсем беззащитным и корил себя за свою слабость, но после того, как оказалось, абсолютно безопасного, даже изучающего прикосновения в библиотеке, Кавех понял, что хочет снова ощутить эту бережность. Эту ласку. I don't believe in God, but I believe that you're my savior Аль Хайтам поддался вперед, опаляя горячим дыханием шею Кавеха, пока не дотронулся носом до мочки его уха. Осторожно поцеловал за ней, получил в ответ сдавленный всхлип и, прогладив носом чужую щеку, встретился с Кавехом взглядом. Они смотрели в глаза друг друга всего пару секунд, хотя казалось, что прошла целая вечность, после которой Кавех буквально набросился на губы Аль Хайтама своими и вжался с такой силой, будто отвоёвывал их у него же. Почувствовав губами лёгкую улыбку от такого жеста, Кавех посыпался. My mom says that she's worried, but I'm covered in this favor Он понял, что все это время не было никакой маски безразличия. Что Аль Хайтам действительно не охотился, ничего не пытался от него получить, не выведывал, не втирался в доверие. А просто был. Был рядом, был рядом таким, какой он и есть. Безразличие оказалось спокойствием и безмятежностью, а мысль о злом умысле с его стороны стала казаться до того глупой, что Кавех не удержался и прыснул Хайтаму прямо в губы от смеха над своей недоверчивостью, но не стал даже пытаться объяснить что-либо, а лишь утянул в долгий и осторожный поцелуй. And when we're getting dirty, I forget all that is wrong Руки Аль Хайтама бесстыдно очерчивали спину Кавеха, начиная с лёгких поглаживаний лопаток ладонями, заканчивая жадным сдавливанием талии, сопровождающим каким-то гортанным стоном, который Кавех каждый раз сцеловывал. Аль Хайтам разорвал поцелуй, внезапно схватив Кавеха за подбородок и пальцем раскрыл его рот. На лице Кавеха читалось замешательство, но Хайтам лишь очертил подушечкой пальца его зубы, видимо, оценивая остроту клыков, а после, не переставая держать рот Кавеха открытым, поцеловал его, толкнувшись своим языком внутрь. Кавех протяжно застонал, выгибаясь под сильной рукой, что всё время прижимала его ещё и ещё ближе. Аль Хайтам мокро переплел их языки, а после надавил своим на точку под языком Кавеха, отчего тот попытался вскрикнуть и вырваться. Теперь уже свободной рукой Аль Хайтам пробрался под белоснежную рубашку Кавеха, поглаживая его ребра и поясницу. Он сдерживал его, пытающегося отпрянуть с каждым надавливанием под языком. Глаза Кавеха непроизвольно закатывались, а из уголка рта потекла слюна — он совсем потерял рассудок из-за волны смешанных чувств. Ощущения во рту для Кавеха были до ужаса приятными, Хайтам не мог оторваться, пока тот скулил из-за него и теснился всё ближе, притираясь всем своим телом. Разорвав поцелуй, Аль Хайтам, не дав Кавеху даже вздохнуть, поцеловал его под ключицу, лишая остатков воздуха. Руки Кавеха скользнули ему на плечи в попытке отстранить Хайтама, надеясь выиграть хотя бы секунду, чтобы отдышаться, но Аль Хайтам рывком развернул Кавеха на спину и навис сверху — одной рукой он задёрнул рубашку на чужом торсе, чтобы иметь возможность беспрепятственно целовать бледную кожу на рёбрах и вызывать всё более жалобные всхлипы, а другой рукой огладил бедро Кавеха, приглашая его приблизиться ближе, изогнуться, прижаться к нему до болезненной тесноты. — Так ты не позволял мне себя касаться, потому что был таким чувствительным? — сказав это, Аль Хайтам выдохнул над ухом Кавеха, вызывая у того взрывную волну мурашек. — Потому что знал, что не захочу тебя останавливать. — это было единственным, что Кавех смог вымолвить за ту ночь. Его мысли путались под жаром чужих прикосновений, его тело само ластилось к чужому, более накаченному, более крепко сложенному. Он хотел, чтобы Аль Хайтам никогда не останавливал свои ласки, он обвил его своим хвостом и, ощутив легкое прикосновение руки к нему, бездумно громко простонал, выгибаясь в пояснице и касаясь Хайтама своими бедрами так, чтобы тот понял, насколько он разгорячён. Чужие руки заставляли разум Кавеха плавиться, ноги — дрожать, а руки — обвивать чужую шею в попытке соприкоснуться всеми возможными точками на их телах. Да, Кавех был до ужаса уязвимым, неприласканным, недоверчивым, для него сулило опасностью любое прикосновение, от которого ему хотелось подставлять свою голову ещё и ещё, лишь бы погладили. Но это делало Кавеха слабым, а значит — никчёмным. Но Аль Хайтам касался иначе, он касался Кавеха так, что тот ощущал себя нужным. И этого было достаточно. I sleep so I can see you 'cause I hate to wait so long I sleep so I can see you and I hate to wait so long