Замкнутая цепь и ее производные

– Джейс? Звучит совсем рядом, и Джейс вскидывается на голос, но не открывает глаз. Последнее, что он помнит – это лицо Виктора совсем близко, мягкие поглаживания на предплечье. Буйство ярких красок и мерцающие руны в безграничном космосе. Руны. Точно. Память начинает восстанавливаться, доставая из черепной коробки картинки: вот он вкладывает руну в ладонь Виктора, вот Вселенная вокруг них вспыхивает мириадами звезд, вот руны танцуют хоровод, затягивая их обоих в вихрь. Вот он ловит Виктора за руку, сталкивает их лбами, как когда-то давно в лаборатории, а по телу стремительно разливается невыносимый жар. Руна вспыхивает ослепительной белой сверхновой, и в контраст ей сознание заволакивает темнота. Джейс был уверен, что умер. Или, по крайней мере, ему так казалось. Но, в противовес его убеждению, ощущения телесные напрямую доказывают, что он еще жив – ломит шею, волосы щекочут лоб, а неудобно придавленная телом правая рука напрочь онемела, и теперь ее колет невидимыми иглами. И голос. Он определенно знает этот голос. – Джейс! – его снова зовут, на этот раз требовательнее, и он подрывается – садится рывком, слепо шарит руками вокруг себя. На плечо тут же ложится чужая ладонь, несильно давит, вынуждая замереть. Взгляд тут же фокусируется на ней, фиксирует тонкие пальцы с короткими ногтями, ползет выше по руке ее обладателя. Джейс словно не своими глазами видит Виктора – на его лице хмурое беспокойство, губы шевелятся. Он пытается дозваться Джейса, понимает тот. Трясет головой и выдыхает, чувствуя, как пересохло во рту: – Да, Виктор. Да. Я слышу тебя. Морщинка между бровями Виктора разглаживается, напряжение исчезает. Он коротко выдыхает и поднимает руку. – Сколько пальцев я показываю? – Серьезно? – Джейс скептически поднимает рассеченную бровь. Красноречивое молчание служит ему ответом, и он испускает вздох. – Четыре. – Прекрасно, зрение в норме, – Виктор приподнимает уголки губ. Виктор. Его лицо, золотые, словно солнце, глаза. Его непослушные каштановые волосы, темные пятнышки родинок. Джейса вдруг запоздалым осознанием бьет наотмашь не хуже кузнечной кувалды – возможно, он все-таки ударился головой?.. – и он бросается вперед, сгребая Виктора в объятия. Виктора, а не Вестника, его партнера, а не неземное существо, созданное магией. Живого, дышащего и крайне ошарашенного Виктора. Притягивает к себе, обвив руками, проходится по разлету лопаток ладонью, роняет голову на плечо. Крепко, до боли жмурится, чувствуя знакомую выступающую косточку подо лбом и родной, привычный запах их лаборатории и чужой кожи. Запах прошлого, что он приказал себе похоронить уже давно. Ему на спину с запозданием ложатся узкие ладони, проходятся по плечам, шее, зарываются в отросшие волосы. Джейс сжимает руки крепче, хоть и боится ненароком причинить боль; привычка быть осторожным въелась в кости, поселилась под сердцем. Он шумно выдыхает, прячет лицо на плече Виктора, чувствуя, как жжет глаза. Если так выглядит жизнь после смерти, ему достаточно. Достаточно теплого, настоящего, живого Виктора рядом. – Джейс, – мягко говорят над ухом. – Посмотри на меня. Джейс боится отстраниться, боится, что видение, слишком хорошее в своей идеальности, рассеется стоит, только разжать руки, но все же слушается. Отстраняется, шарит взглядом по лицу Виктора. Выхватывает из общей картины детали, знакомые черты, на которые он мог исподтишка смотреть часами. Замечает и неуловимые на первый взгляд изменения, которые и не увидишь-то толком, если не присматриваться: синяки под глазами уменьшились, жесткие линии у рта смягчились. Виктор больше не выглядит изможденным, скорее наоборот – даже его обычно землистая кожа приобрела краски и некое подобие румянца на высоких скулах. – Виктор, – выдыхает Джейс потрясенно, – ты себя видел? Тот моментально приобретает озадаченный вид. Принимается осматривать себя, вытягивает руки, крутит головой. – Не понимаю. Что со мной не так? – Ты выглядишь… здоровым, – Джейс непроизвольно расплывается в улыбке. Опускает взгляд ниже, на правую ногу, что обычно Виктор держал неловко вытянутой, и замечает позу, в которой он сидит. Скрестив ноги. Простое на первый взгляд движение, которое для Виктора было вне пределов досягаемости из-за больной ноги, что держалась в металлических объятиях ортеза. Проследив за его взглядом, Виктор изумленно охает и хватается за колено. За то самое колено, с которым он так настрадался. Вытягивает ногу, сгибает-разгибает, и с каждой секундой его удивление все больша походит на неприкрытый шок. Джейс смотрит на него во все глаза, а в груди у него большим мыльным пузырем надувается искреннее, чистое счастье. То же самое, что отражалось в глазах Виктора, когда они парили под потолком в пронзительном голубом свечении хекстека много лет назад. То же самое, как тогда, когда они исполнили свою мечту о прогрессе. – Я… оно не болит, Джейс. Ничего не болит. Нога, спина, легкие… Вообще ничего. Джейс улыбается еще шире. Не может сдержаться, берет худое запястье и сжимает ладонь в своей – простым жестом пытаясь сказать все, что распирает изнутри. И Виктор переплетает их пальцы, так просто и естественно, что Джейс готов задохнуться. Виктор большим пальцем гладит его покрытую шрамами тыльную сторону ладони и возвращает улыбку, что от солнца в радужке разбегается тонкими лучиками-морщинками вокруг глаз. А затем вдруг резко хмурится. – Где мы? – спрашивает, озираясь по сторонам. Джейс тоже смотрит, не отпуская его пальцев. Они сидят на полу помещения, отдаленно напоминающего их собственную лабораторию в Пилтовере. Высокие окна, стеллажи у стен, диван в углу. Рабочие столы, заваленные разным хламом, исписанная доска. Но записи не их, и, быстро пробежавшись глазами по меловым строчкам, Джейс понимает, что нет ни одного упоминания хекстека. Однако наработки неплохие – тут и там схемы механизмов, заметки о технических характеристиках, мощности… Это нечто вроде двигателя. И почерк знакомый. Виктор тоже это замечает, потому что хмурится еще сильнее, многозначительно глядя на Джейса. – Это мой почерк, – медленно произносит он. Аккуратно высвобождает ладонь, поднимается на ноги. Ровным шагом подходит к доске, складывает руки на груди и задумчиво стучит указательным пальцем по нижней губе. Его интерес моментально поглощают чужие (чужие ли?) расчеты и наработки, а оставшийся на полу Джейс неотрывно смотрит на него и может думать только об одном. Виктор здоров. Виктор стоит прямо и ходит ровно. У-Виктора-ничего-не-болит. А у него?.. В мимолетном порыве надежды Джейс опускает глаза и не может сдержать разочарованного вздоха. Его собственную покалеченную ногу все так же обвивают ремни да стальной каркас. Он нажимает на голень, и та все так же отзывается глухой, глубокой болью. Увлеченный в вихрь эмоций, он на время забыл о своей проблеме, но та и не думала исчезать после перемещения в этот знакомо-незнакомый мир. Он поднимается на ноги – благо, собственноручно собранный ортез позволяет полноценно двигаться и ходить почти без боли – скидывает тяжелый плащ, в котором был в финальной схватке в Пилтовере. Остается в рубашке. Осматривает левую руку, на которой сначала долгие годы красовался браслет с рунным самоцветом, затем въевшийся под кожу камень, а теперь – лишь глубокий шрам, будто от ожога. В горле стынет странное, неопределенное чувство. Разочарование. Досада. Обида?.. Он должен быть счастлив, что Виктор здоров. Что Виктор вернулся, снова стал самим собой, обрел заново свои эмоции, что поглотила магия. И он счастлив. Но за Виктора, а не за себя. – Джейс, смотри, – прерывает его гнетущие мысли ничего не подозревающий Виктор. Он стоит у доски и сосредоточенно разглядывает чертежи, нарисованные будто бы его собственной рукой. – Это двигатель. Но не обычный, видишь, здесь в генераторе энергия замкнута сама на себе, и она синтезируется… Откуда? Я не понимаю. Замкнутая цепь исчерпает сама себя, должен же быть источник питания. Что думаешь? Что мне наплевать на гребанный двигатель в данный момент, хочет честно сказать Джейс. Но он прикусывает язык и тоже всматривается в записи. Видит нечто знакомое – будто бы их наработку пятилетней давности, которую они отложили в долгий ящик, бросив все силы на хекстек. – Вот здесь, – прижимает палец к доске, – видишь? Питание – это кинетическая энергия. Трение, движение, столкновение молекул ли, не знаю, тут не написано, но весь механизм завязан на силе, что путем замыкания сталкивается сама с собой и генерирует энергию. Это гениальное в своей простоте решение. Виктор отрывается от доски и долго смотрит на него. Улыбается одними глазами, а затем кладет узкую ладонь на плечо. – Гениален здесь ты. Признаться, мне не хватало… – он обводит рукой лабораторию, – всего этого. И тебя. Поперек горла встает ком. Джейсу тоже этого не хватало. Но не это сейчас важно. – Виктор, – осторожно заикается он. – Ты стоишь. Сам. Без трости, без корсета, без ортеза. Без согнутой от боли спины, теперь почти сравняв их в росте. Виктор тоже это замечает и задумчиво разглядывает себя. – Это так странно, – произносит негромко. – Когда живешь с болью, привыкаешь к ней, но когда ее нет, даже не замечаешь этого. Я не заметил. Просто увидел записи, захотел посмотреть. Встал и пошел, не задумываясь. Что же это за мир такой? – Не знаю, – честно отвечает Джейс и по старой привычке задумчиво ерошит волосы на затылке. – Но меня он в данный момент полностью устраивает. Отступив на шаг, Виктор осматривает его с головы до ног, и Джейс не может не заметить, как краска сползает с его лица, когда взгляд цепляется за ортез. В груди горько колет при виде опустившихся плеч Виктора, его растерянного выражения. Он поднимает руку, будто хочет коснуться, но роняет ее на полпути и упавшим голосом спрашивает: – Джейс… Что это такое? – С недавних пор – вынужденная необходимость, – Джейс неопределенно пожимает плечами. Он изо всех сил старается абстрагироваться, но горечь в глазах Виктора отдается кислым привкусом на языке. Тот растерянно выпрямляется, снова складывает руки на груди, словно не знает, куда их деть. Открывает и закрывает рот, хочет что-то сказать, но не издает ни звука. Осматривает лабораторию, цепляется взглядом за диван и, в два шага преодолев расстояние, падает на жалобно скрипнувшую мягкую мебель, трет лицо руками. Джейс опускается следом, мягко кладет руку на плечо привычным жестом. – Все хорошо, – негромко говорит и даже почти не кривит душой. Виктор отнимает руки от лица, складывает на коленях. Поворачивается, прижавшись плечом к плечу, заглядывает в глаза. – Когда это произошло? Как? Джейс не хочет вспоминать. Выбравшись из мертвого мира, он загнал все эмоции, кроме холодной злобы, на задворки изможденного сознания, и не горит желанием открывать этот ящик Пандоры. Но во взгляде Виктора он читает искреннюю заботу вместо жалости, которой подсознательно ожидал. Это же Виктор. Ему можно доверять, напоминает себе. За него можно и умереть. – Несколько месяцев назад. Когда я, Экко и Хаймердингер были у хекс-врат, мы попали в… Не знаю, как объяснить. Сработала дикая руна, и меня забросило в альтернативную реальность. В Пилтовер, только… Разрушенный. Все было мертво, меня преследовали какие-то неживые существа, и я провалился под землю. Выронил молот, он упал мне на ногу. Я выбрался, ортез уже был на мне, когда я пришел в твой лагерь. Когда… Я убил тебя. Слова застревают в горле комом, и Джейс отворачивается, прячет глаза за волосами. – Все в порядке, Джейс, – ладонь Виктора ложится ему на здоровое колено. Повисает тяжелая тишина. Наконец Виктор прокашливается. – Прости меня. За что? Джейс поднимает голову и непонимающе смотрит, не в состоянии найти причину, по которой тот извиняется. Это Джейс должен извиняться. Это он разворотил Виктору – или Вестнику – грудную клетку, это он его предал. Колено чуть сжимают изящные пальцы. – Я был настолько поглощен эволюцией, настолько одурманен эйфорией от своей… идеальности, что до сих пор даже не видел, что ты ранен. Прости меня, Джейс. Я виноват перед тобой. – Что ты такое говоришь? – не выдерживает Джейс. – Это я должен извиняться. Я… Я выстрелил в тебя, Виктор. Я смотрел тебе в глаза и все равно выстрелил. Сказать это вслух оказывается на поверку в сотни раз тяжелее, чем сделать. Джейс помнит, в каком состоянии он явился в лагерь. Помнит он и то, что рассказал ему Виктор из мертвого Пилтовера. О необходимости. И все равно болеть меньше не стало. Он был готов последовать за Виктором хоть на край света, но даже не представлял, на что придется пойти. Он сделал это, исполнившись холодной решимости, и вот теперь их занесло в некую альтернативную реальность вместе. Виктора, Джейса, его покалеченную ногу и жгучее, разъедающее чувство вины. – Так было необходимо, – Виктор говорит мягко, кончиками пальцев поглаживая его колено. – Все хорошо, я же жив, видишь? И даже здоров, – невесело усмехается. Джейс видит, но Джейс хочет не только видеть. Он тосковал слишком сильно, чтобы просто смотреть на Виктора, но сейчас даже не уверен, как подступиться. Это все тот же самый Виктор, который несколько лет сказал ему, что любит, тот же самый, что болел наивной мечтой изменить мир к лучшему. Тот же самый, но неуловимо изменившийся – в изломе бровей, изгибе губ, темно-золотой кайме вокруг зрачков. И сам Джейс уже не тот, что прежде. Он понимает, что ожесточился, что месяцы одиночества в сырой пещере подточили рассудок, и страшится сделать шаг первым. Боится снова ранить. Снова причинить боль. Каким-то шестым чувством Виктор улавливает его сомнения, потому что негромко просит: – Расскажи мне все. Все, что ты пережил в том, другом Пилтовере. – Это не важно, – Джейс невидяще сверлит взглядом его ладонь на своем колене. – Расскажи, пожалуйста. Для меня важно. И Джейс рассказывает, изо всех сил пытаясь отстраниться от эмоций, разрывающих изнутри. В конце концов, он никогда не умел отказывать Виктору. Джейс рассказывает обо всем – падении, раздробленной голени, голоде, лихорадке и видениях. О фигуре в плаще, что оказалась самим Виктором, о разобранном и пересобранном на ортез молоте. О том, как неумолимо он сходил с ума, лежа на полу каменного мешка. Об отвесных стенах, на которые взбирался много дней. О не-мертвой копии самого себя. Когда он заканчивает, голос подводит. Надламывается, и вместе с ним трескается по швам что-то внутри самого Джейса. Все эти месяцы он жил будто на автопилоте, подгоняемый к цели холодной решимостью, а сейчас она испарилась, оставив вместо себя глухую пустоту. Бесцветную обертку его самого, будто душа его так и осталась в стенах той расселины наедине со сталактитами. Он понимает, что у него мокрое лицо, только когда Виктор нежно касается щеки, стирает соленые капли. Шмыгает носом, зло проводит по глазам. В кого он превратился? В развалину. – Джейс, – зовет Виктор, и Джейс не может не посмотреть на него в ответ. У Виктора в глазах отражение его собственной боли, тонкие трещины на душе, Виктор гладит его по заросшей щеке с щемящей нежностью. Без слов – слова станут лишним фоновым шумом. Он понимает и так. Всегда понимал. Джейс прижимается к его ладони, словно утопающий. Он и вправду тонет – в водовороте перемешанных к чертям эмоций, во всепоглощающем чувстве вины, в затаенной боли, что вскрывается сейчас, словно наполненный гноем нарыв, и в то же время – в чуткой, констрастной нежности, что остужает щеку прохладной ладонью. Не отрывая ладони, Виктор поднимается на ноги, и Джейс не может не заметить изящной грации, с которой тот двигается. Когда-то давно, вспоминается, когда трость только-только начинала быть предметом необходимости, Виктор также обладал некоей притягательной текучестью движений – Джейс ловил себя на том, что постоянно пялится, завороженный. Потом начала сдавать его нога, затем спина, и тот утратил былую изящность, но Джейс помнит. И видит эту грацию сейчас – потому что Виктор плавно становится на колени перед Джейсом. На колени. Уму непостижимо. Джейс чувствует, как пересыхает во рту, и тяжело сглатывает. – Виктор, что… что ты делаешь? – слова тяжелые, перекатываются на языке гранитными шарами. Чужая ладонь со щеки перетекает ниже, на шею, воротник рубашки, и останавливается аккурат над часто бьющимся сердцем. – Хочу посмотреть. Позволишь? – Виктор смотрит из-под челки и кивает на ортез. Джейс позволил бы ему и ногу себе отрезать не с полуслова даже – с полувзгляда. Но он только молча кивает, глядя неотрывно на то, как Виктор быстро проходится пальцами по ремням на бедре, металлоконструкции вокруг голени, задумчиво рассматривает крепления и детали. Становится тяжело дышать. Джейс даже в лучшие времена не мог и мечтать о подобном – Джанна великая, Виктор стоит меж его разведенных ног на коленях – а уж сейчас и подавно. В воцарившемся молчании у него почти удается себя убедить, что это белая горячка, сон, плод его воображения, но Виктор поднимает голову и одобрительно кивает ему: – Великолепная работа. Легкий, изящный, эргономичный. – Я хотел сделать такой для тебя, – вырывается у Джейса. Виктор приподнимает брови. – Давно, еще до всего. – Смею надеяться, что мне больше не понадобится, – тень улыбки трогает губы Виктора и тут же пропадает. Он серьезно смотрит снизу вверх и тихо проговаривает. – Джейс, мне ужасно жаль. – Все хорошо, – как заведенный, повторяет Джейс, но его прерывают. Виктор качает головой. Садится на пятки, устраивает сложенные ладони поверх ортеза на бедре. – Не надо. Я понимаю, что ты чувствуешь. То, через что ты прошел – кошмар наяву. Но это, – постукивает указательным пальцем по ремню, – лишь доказательство твоей силы, а не наоборот, как ты думаешь. У тебя на лице все написано. Устало закрыв глаза, Джейс запрокидывает голову. Бездумно сверлит взглядом темноту под веками. В голове не остается ни одной мысли, только тело фиксирует прикосновения к ноге. Прикосновения, что целенаправленно двигаются выше. Вздрогнув, Джейс фокусирует взгляд. Виктор смотрит на него внимательно своими солнечно-золотыми глазами, а его рука мягко поглаживает Джейса по бедру, то и дело сползая на внутреннюю сторону. – Что ты делаешь? – получается выдохнуть хрипло, не сколько вопрос, сколько мольба с вопросительным знаком. Что бы ты ни делал, не останавливайся. Улыбнувшись, Виктор проезжает ладонью выше, к тазовой кости, а оттуда – на бок. Не задерживается, скользит дальше, туда, где под ребрами лихорадочно заходится сердце. – Исследую. Джейс сдавленно выдыхает сквозь стиснутые зубы. На то, чтобы расслабить челюсть, требуется слишком много сил, которых у него в данный момент не имеется. Одновременно с этим оно осознает, что ситуация не совсем обычная, и это приводит и так напряженный мозг в еще большее замешательство. Обычно он был инициатором прикосновений, какого-либо физического контакта. Виктор всегда охотно отзывался, что неслабо сводило с ума, но он больше был склонен держать руки при себе. С Виктором Джейс всегда ощущал скоре душевное единение, хотя его и до безумия хотелось касаться, в чем он не мог себе отказать. Сейчас же, когда Виктор сам перехватывает инициативу, Джейсу странно, приятно, но непривычно. Он все еще боится причинить боль, потому целомудренно оставляет руки на коленях, где они и были, чтобы не вгонять сознание в еще большее потрясение. И он не желает отдавать себе отчета в том, что ему безумно любопытно, что будет делать Виктор, если отдать ему полный контроль. Нет, он, конечно, фантазировал об этом. Представлял, что было бы, будь инициатором близости Виктор, имей он полную свободу мыслей – и движений. Почему-то ему часто виделось, что под внешней отстраненностью его партнера бушует всепоглощающее пламя, что держится в узде глубоким рвом самоконтроля. Он также наверняка знал, что сомнения Виктора в собственной привлекательности из-за физических несовершенств сильно ставят ему палки в колеса. Джейс пытался, искренне пытался убедить Виктора в обратном – и словами, и руками, и губами, однако невысказанное как ты можешь меня хотеть ледяной стеной висело между ними. Но сейчас все по-другому. Джейс не знает, сыграло ли свою роль прозрение Виктора, его бытность Механическим Вестником и мессией для сотен людей, или же все куда проще; он попросту больше не чувствует себя ущербным из-за физических несовершенств. Несовершенств, которые никому, кроме самого Виктора, никогда не мешали. Уж точно не Джейсу. В данный момент он замирает в растерянности, чувствуя, как узкие ладони гладят его тело. Виктор все еще стоит на коленях – смилуйся, Джанна – и смотрит тягуче сквозь густую челку, и у Джейса плавятся потроха от солнечной поверхности в его глазах. Он хочет сделать что-то, перехватить руку, инициативу в конце концов, но тело предательски подводит. Все, на что его хватает – это завороженно наблюдать за тем, как чужие ладони собственнически гуляют по его телу. Это возбуждает, закручивается тугим узлом от солнечного сплетения книзу живота. Джейс возбужден – впервые за много месяцев – и это заслуга таких простых, почти наивных прикосновений Виктора. Тот, кажется, не заостряет внимания на весьма очевидном бугре на штанах Джейса. Подается выше, прижимает одну ладонь крепче к сердцу, будто прислушивается к тяжелым, лихорадочным ударам, а другой скользит к лицу, цепляет большим пальцем нижнюю губу, чуть оттягивает. Джейс чувствует, как дыхание учащается, пытается приказать себе успокоиться хоть на толику, но опьяневшее от долгожданных прикосновений тело не слушается, упрямо выбрасывая одну химическую реакцию за другой. Джейс хочет прикоснуться так сильно, что непроизвольно сжатые кулаки сводит судорогой, но не смеет. Отдает Виктору полный контроль, прямо как в своих фантазиях, и тот чутко улавливает вседозволенность. С едва уловимым самодовольством приподнимает уголки губ, надавливает Джейсу за ухом – безмолвное иди сюда повисает в выдохах между ними. Кто Джейс такой, чтобы сопротивляться?.. Он наклоняется, ведомый чужой рукой, словно марионетка, и их губы соприкасаются нежно, почти иллюзорно. Вопреки обыкновению, Джейс не закрывает глаз при поцелуе. Ему отчаянно хочется впитать эти драгоценные моменты до последней капли, потому что он не может не думать о том, что его мимолетное счастье может в любой момент оборваться. Джейс солгал бы сам себе, если бы осмелился заявить, что не боится каждую минуту закрыть глаза и снова очутиться в той самой пещере. Джейс также четко понимает, что все еще осталось слишком много недомолвок. Он подается в поцелуй быстро и порывисто, позволяет телу перехватить контроль, но все еще держит руки опущенными. В возбуждение и трепетную радость примешивается исконно исследовательское любопытство – когда же от него потребуют ответных прикосновений?.. Как выясняется, довольно скоро. Виктор разрывает поцелуй, напоследок многообещающе прикусив его нижнюю губу, и смотрит почти укоризненно, когда берет правую руку Джейса в ладонь и прижимает к своей груди. Одним лишь взглядом показывает: бери, что хочешь. Пытается сказать, что отдается, но не учитывает одного факта: отдаться сегодня хочет сам Джейс. Броситься в омут с головой, без остатка, чтобы мягкие, нежные прикосновения прошлись по шрамам на душе живительной волной и смогли если не починить, то хотя бы подлатать глубокие бреши на сердце. Джейс хочет отдать себя Виктору полностью, слепо дрейфовать на волне многолетнего доверия. На чистой привязанности, потому что на я тоже тебя люблю он больше не смеет претендовать. Не после холодного наши пути разошлись уже давно. Пальцы Виктора ерошат жесткие волосы у него на затылке, тянут вперед. Джейс позволяет накрыть свои губы чужим, и наконец предохранители срывает благодатным горячечным безумием. Он подхватывает Виктора и пересаживает себе на бедра, ловит легкий вздох, острые колени, что обхватывают его по обе стороны. Виктор довольно улыбается в поцелуй и оглаживает его скулу. Устраивается поудобнее, проехавшись задом по бедрам, и Джейс понимает – еще немного, и у него окончательно сорвет крышу. Остатками здравого рассудка, что еще не окончательно расплавился под прикосновениями прохладных ладоней, напоминает себе: сегодня Виктор ведет. Ведет до конца. Сколько бы ему ни хотелось, Джейс подчинится. Потому что ему это нужно. Виктор не спешит – целует медленно, вдумчиво, исследует языком рот Джейса. Проходится по нёбу, кромке зубов, рассказывает историю, понятную лишь им двоим. Параллельно перебирает чужие волосы, нежно пропускает темные пряди сквозь пальцы, чуть тянет, направляя. У Джейса стоит так, что штаны начинают причинять почти что полноценную боль, и в этот момент Виктор разрывает поцелуй и перетекает вниз. Касается губами ремней ортеза, пока расстегивает их. Касается губами освобожденного от ремней бедра, спускается ниже, к колену, и дальше. Умелыми движениями ослабив крепления, аккуратно откладывает металлическую конструкцию в сторону. Едва ощутимо целует голень, запросто закинув ногу Джейса на плечо. Джейсу приходится настойчиво напомнить себе, что они оба все еще полностью одеты. Виктор медленно снимает с него обувь. Пробегается пальцами по ноге вверх, безошибочно находит те места, что стягивал ортез минутой ранее, поглаживает с легким нажимом. Джейс знает, что тот даже сквозь одежду видит то же самое, что наблюдал годами на своем собственном теле – покрасневшую кожу, затянутую в угоду относительной свободе движений, непроходящие следы от металла. Ему не больно. Ему до спертого дыхания хорошо, сладко-горько на душе, и ему чертовски наплевать на то, какой мир таится за окном, живы ли их версии в этом Пилтовере. Потому что эта версия реальности, где Викторздоров, должна быть единственно правильной. Потому что он готов душу продать, лишь бы навсегда запечатлеть на подкорке эту прекрасную картину. Только они оба, трепетные прикосновения и недомолвки, призраками парящие в воздухе. Но разговоры могут подождать. У Джейса сбивается дыхание, когда Виктор наклоняет вихрастую голову и целует его в колено. То самое, которое он не совсем удачно вправил там, в пещере. Воспоминание вспыхивает яркими красками мутировавшего города – зеленый, красный, фиолетовый – и Джейс рывком наклоняется. Тихо просит: – Не надо. Натыкается на мягкий упрек в полуприкрытых ресницами глазах. Виктор вздыхает, как вздыхал всегда, стоило Джейсу совершить какую-нибудь глупость – так знакомо, будто они и не выходили из лаборатории, а на столе только что компактно взорвалась очередная разработка. Ведет подбородком из стороны в сторону. – Помнишь, что ты мне сказал когда-то давно? Джейс неопределенно мотает головой. В данный момент он и собственное имя мог бы забыть, не то что выцеплять из сотен и тысяч слов, что он говорил Виктору. Все равно на душе остались выжжены каленым железом только заветные три. Остальное он не фиксировал, говорил всегда, что думал, оформлял чувства в слова. Не помнит. Снова наклонив голову, Виктор снова жмется губами к его колену. Улыбается уголками глаз. – Ты сказал: посмотри на себя моими глазами. Ты сказал: “ты прекрасен. Здесь”, – нога мягко опускается на пол. Виктор берет в руки его ладонь, целует шрамы на тыльной стороне, – “Здесь”, – обхватив его за бедра, подтягивает себя выше, лицом к лицу, – “И здесь”, – прихватывает губами росчерк на скуле. У Джейса руки дрожат, когда его шумное, прерывистое дыхание смешивается с легкими, словно крылья бабочки, выдохами Виктора. Когда узкие ладони ложатся ему на ключицы, оглаживают разлетом, перетекают на основание шеи. Когда Виктор грудью прижимается к нему, целует за ухом, срывая глухой стон. Джейс подхватывает Виктора под лопатки привычно-знакомым движением, притягивает ближе. Тянется навстречу, и они сталкиваются ртами в загнанно-голодном ритме, где метрономом выступают частые удары сердца. Ближе, больше, жарче. На фоне бесстыже плавящегося от чужих прикосновений сознания его руки уж слишком самостоятельно расстегивают на Викторе рубашку. Джейсу душно, ему бы кожей к коже, потому что одежда до невозможности лишняя, ненужная, несущественная. Они смешиваются вдохами в выдохи, пальцами в ладони, волосами в лица, Джейс видит легкую улыбку, играющую на губах Виктора, которая тут же пропадает, стоит ему припасть ртом к стыку шеи и плеча. Джейс знает, что там слабое место, нарочно прихватывает зубами легонько, но бледная кожа тут же вспыхивает красным, и та же краснота вспыхивает на высоких скулах, расползается почти до полуприкрытых дрожащими ресницами век. Виктор часто дышит, но наклоняется к нему, шепчет на ухо, задевая влажным ртом: – Твоя борода… Щекотно. И тут же со сдавленным выдохом прикусывает мочку, стоит Джейсу сжать зубы посильнее. Рубашка полностью расстегнута, и Виктор забирается руками дальше, за спину, притирается еще ближе. Джейс садится ровнее, чуть подается вперед – уже рефлекторно, потому что он за годы на уровне тела выучил, как сделать так, чтобы Виктору было не больно, было удобно. Чтобы было хорошо. Чужие руки проходятся по напряженным мышцам, Виктор задевает пальцами широкий шрам, что начинается под левой трапецией и идет дальше диагонально до поясницы. Чуть вздрагивает, отстраняется. Укладывает обе ладони Джейсу на грудь. – Мне так… Джейс накрывает его рот ладонью быстрее, чем слова повиснут между ними стылыми отголосками прошлого. – Не надо. Это было, это прошло. Мы с тобой, – заглядывает в жидкое золото глаз, – здесь и сейчас. Не разрывая взгляда, он снимает ставшую бесполезной рубашку и позволяет ей соскользнуть вниз. Позволяет Виктору рассмотреть себя в полной мере – все шрамы, все росчерки, что оставило на нем вынужденное заключение в каменном мешке. Их много, мелких и покрупнее, они рассыпаны по рукам и груди, светлые и зажившие. Все зажило. Рядом с Виктором уже ничего не болит, даже изломанная душа трепещет, будто сквозь толщу отчужденности начинает пробиваться что-то, давно утерянное. То самое чувство, что при всей своей необъятности парадоксально умещается в три коротких слова. В глазах Виктора – вихрь эмоций, в изломе бровей – так много невысказанного. Он тоже избавляется от верхней одежды, обнажает худые плечи, созвездия родинок на груди, свод ребер, под которыми заходится своим собственным ритмом сердце – тот самый двигатель, где цепь замкнута сама на себе. Где полярные силы сталкиваются, разлетаясь, и снова соединяются в непрерывном потоке энергии. Джейс смотрит на него долгим, нечитаемым взглядом и негромко говорит, коснувшись между пятым и шестым ребром — там, где бледную кожу раньше сдавливал корсет: – Ты всегда был прекрасен. Но теперь, надеюсь, ты сможешь сам разглядеть свое совершенство. – Нет, – качает головой Виктор, и непослушные темные пряди падают на лоб. Джейсу хочется обозвать его упертым твердолобом, но следующие слова выбивают из легких весь воздух. – Я хочу, чтобы ты показал мне. Они сталкиваются ртами с такой силой, что клацают зубы, и Джейс чувствует улыбку Виктора на своих губах. Целует жадно, с нажимом, проталкивая язык в чужой рот, будто хочет сказать: я уже не стеклянный. Я уже не рассыплюсь. Не сдерживая стона, Джейс обвивает его руками, тянет на себя – и вот уже подушки мягко толкают в спину, а разгоряченная тяжесть чужого тела приятно наваливается сверху. Между ног сразу устраивается острая коленка, чуть давит на пах, и Джейс вскидывается, прикусывает Виктора за нижнюю губу. Шепчет сбивчиво: – Так нечестно. И Виктор сам – Джанна, ты это видишь? – ведет широким жестом от груди вниз, замирая над поясом брюк. Чуть хмурится. “Можно?” “Нужно”, – хочет выкрикнуть Джейс, но вместо этого только перехватывает его за запястье. Целует костяшки пальцев и укладывает туда, где внизу живота болезненно пульсирует напряжение. Карт-бланш, Виктор. Бери что хочешь. Только возьми. Он берет – скользит за пояс, сжимает его через белье. У Джейса перед глазами пляшут белые пятна, он надсадно дышит, и Виктор двигает рукой так приятно, так нужно, так правильно. Втягивает его в поцелуй, пьет рваные вдохи с губ, что-то шепчет неразборчиво – или у Джейса кровь в ушах шумит оглушительно, перебивая все звуки. Он начинает бояться, что не продержится дольше, когда ладонь вдруг исчезает. Виктор приподнимается на локте, заглядывает в глаза. Обводит линию скулы, надавливает большим пальцем на губу, и Джейс с готовностью касается шероховатой подушечки языком. – Джейс, как ты хочешь? Ответом ему служат вскинувшиеся бедра и колени, сжавшие худые бока. Джейс знает, что у него в глазах плещется не просьба даже – мольба, и ему остается лишь уповать на то, чтобы Виктор понял. И тот понимает. Смотрит серьезно, даже слишком, пока осторожными движениями стягивает с Джейса брюки вместе с бельем. Когда снова касается – невесомо, плавно, тремя пальцами по всей длине, срывая сдавленный, требовательный стон. Когда приподнимается на коленях, избавляясь окончательно от собственной одежды. Когда у Джейса перед глазами вспыхивает целая вселенная от нежных, теплых прикосновений. Виктор растягивает его двумя пальцами аккуратно, будто тоже боится причинить боль, и Джейс сам нетерпеливо подается бедрами навстречу, прося большего. Потому что Джейс спешит, не может избавиться от затаенного страха, что все происходящее – не более чем сон, плод его воспаленного сознания. Джейс не закрывает глаз, впитывая каждый момент, потому боится, открыв их, снова увидеть каменные стены и плачущие сталактиты наверху. Не может быть реальность настолько хороша – Виктор между его разведенных ног, давящее ощущение пальцев внутри, поглаживания и успокаивающий, неразборчивый шепот. Он хрипло стонет, запрокинув голову, тянется руками к чужим плечам, снова умоляет о большем. И Виктор понимает. Виктор всегда его понимал. Виктор не толкается даже – покачивается чуть, сосредоточенно нахмурив густые брови, и Джейс часто дышит, пытаясь расслабиться, но его уносит на гремучей смеси эмоций и ощущений, столь яркой, что заглушает даже неприятно тянущую боль. Он скрещивает лодыжки на чужой пояснице и сам начинает двигаться, чувствуя остро-звенящую наполненность. Он вплетает пальцы в темные волосы Виктора, жмется губами к скуле, ко лбу, к горбинке на носу, чувствуя ответные поцелуи на коже. Они сплетаются ногами, и весь мир сжимается до этой комнаты, до тугого узла у Джейса в груди да золотых вихрей в глазах Виктора. До рваных вдохов, ритмичных движений и невысказанных слов, что отходят на второй план. Джейс впивается пальцами в худые запястья, привлекает ближе, и, стоит узкой ладони провести в два тугих движения, под сомкнутыми веками расцветает его собственная маленькая вселенная. Виктор догоняет его в несколько тяжелых толчков и падает ему на грудь с протяжным полустоном-полувздохом, не размыкая их тел. Джейс обхватывает его руками, целует в макушку. Радуясь тому, что Виктор не видит, смаргивает влагу в уголке глаза, снова припадает губами к темным волосам. Понемногу выравнивает дыхание, ощущая остывающую пленку пота на коже. Ему тепло. И хорошо, впервые за много-много месяцев. Грудь обдает горячее дыхание, когда Виктор говорит, не поднимая головы: – Я виноват перед тобой. Я натворил дел, причинил тебе и людям много боли. – Ты хотел как лучше, – Джейс крепче его обнимает. – И заигрался, – Виктор вскидывает вихрастую голову. – Потому что я был полным идиотом, не понимая, что никакая эволюция не сравнится с этим. Потому что мне понадобилось потерять тебя – нет, оттолкнуть –, чтобы это осознать. Закусив губу изнутри, Джейс не смеет вдохнуть. Он много ожидал, но не этого. Он всего лишь хотел вернуть своего партнера, но получил то, о чем не мог даже позволить себе мечтать. – Джейс, прости меня, – в золотых глазах ему видятся взрывы на солнечной поверхности. – Я люблю тебя. Всегда любил. В этой реальности ли, или в предыдущей. Во всех из них. Три слова, в которые вмещается столь многое. Джейс не задумывается ни на секунду. Все было предопределено. – Я тоже тебя люблю. Во всех реальностях, во всех временах. Всегда. За окнами слышен шум нового города, и когда заветные слова поцелуем оседают на губах, Джейс наконец в полной мере ощущает спокойную уверенность в том, что Все. Будет. Хорошо.