Заметки о готике

      В 1764 году Хорас Уолпол первое издание романа «Замок Отранто». Если точнее, «Замок Отранто, История. Переведено Уильямом Маршалом, джентльменом, с итальянского оригинала, написанного Онуфрио Муральто, каноником церкви Святого Николая в Отрант»". Приём почтенный и прекрасный, картинка-в-картинке-в-картинке, сочинение, завёрнутое во много слоёв чужих рукописей, игра как таковая. Уолпол вообще любил поиграть: в Туикенеме он забавы ради выстроил готический замок Строберри Хилл, аттракцион с предивными горгульями из штукатурки на каркасе, где завёл и частное издательство с типографией, и кунсткамеру, и вообще не скучал. А ещё он чуть не свёл с ума половину европейских интеллектуалов, выдумав послание от имени короля Пруссии Фридриха II Великого — ни больше ни меньше! — Жану-Жаку Руссо и спровоцировав то, что по-нынешнему называется холиваром, а то и словечком попроще. Этого мало: он как доблестный рыцарь защищал Шекспира от Вольтера, написал невообразимое количество, остроумнейших писем, изобрёл слово serendipity и сочинил лучшую на свете книгу сюрреалистических абсурдистских сказок.       С чего этот блистательный хулиган решил написать историю с привидениями и родовым проклятием? Ну, во-первых, классическое образование. Во-вторых, ему приснилась рука в латах — огромная, лежавшая на перилах старинной замковой лестницы. «Меня, — пояснял Уолпол, — душили видения и страсти». В результате получился волшебный винегрет из крестовых походов, Италии, модной немецкой старины, и иррациональной жути.       На этом нужно остановиться. Восемнадцатый век, как без всякого стеснения заявляют различные важные научные господа, был веком разума. В какой-то степени да, свет знания действительно набрал силу и и при этом озарил самые отдалённые и затканные паутиной уголки человеческого мышления. Ещё в начале столетия епископ Клойнский задумался о том, насколько существует дерево в саду, когда на него никто не смотрит. Утешительная мысль, что на дерево всегда смотрит Бог, не задержала человечество в осваивании собственного пыльного чердака, и довольно скоро само понятие «разума» стало увлекательно крошиться в руках. Где пределы восприятия? Что есть достоверное знание? В какой момент рациональное наступает себе на хвост и катится кубарем по лестнице прямо в подвальный этаж?       Не будем забывать, что одновременно понемножку проседает и осыпается представление о классическом единстве цивилизации, у которой, независимо от географии, есть два вечных канона: античность и Библия, а всё остальное — убожество и детская болезнь. Удивительно, но где-то к середине XVIII века выясняется, что нет. Что есть национальное, есть средневековье, есть фольклор, есть памятники литературы и, надо же, архитектуры.       Сам термин «готика» изначально имеет отношение к архитектуре, готический роман без замка или аббатства — деньги на ветер. Текст этот возникает почти как обстоятельство места действия, ему нужны декорации, нужна другая физическая реальность: причудливая, экзотическая, диковатая, оправдывающая и странности фабулы, и эмоциональные экстремумы.       В заглядывании за пределы рационального, мрачной бездны на краю, разумеется, обнаруживается упоение. Уолпол со своим «Замком Отранто» лишь кашлянул на склоне — и с гор сошла лавина. Юные героини, образчики совершенства духовного и телесного, трепетно похватали свечи, — которые, конечно же, были обречены погаснуть при первом порыве ледяного, будто бы могильного, сквозняка, — и массово двинулись под мрачные своды, по винтовым лестницам, загадочными коридорами и подземными ходами, выяснять, что же так страшно выло в ночи, и что это за шаги слышались, и зачем у зловещего, но такого привлекательного мужчины разлагающийся труп за кисейной занавеской... а также падать в обморок на самом интересном месте. А персонажи-мужчины тоже не отстают: они подвержены глубокой депрессии, сокрушительным страстям, горечи и ревности.       Миссис Радклифф и миссис Смит, и тысячи их обеспечили читателю конца XVIII столетия бесперебойный приток андреналина, и готический роман победно развернул кожистые крылья над просторами массовой литературы.       Надо сказать, что он почти сразу оторвался от уолполовских корней, вычтя из сюжета мистику. Тайна — да, ощущение потустороннего — сколько угодно, но в финале всё обязательно должно было объясняться естественными причинами, покатав читателя по туннелю ужасов, его нужно было целым и невредимым высадить у кассы и прилавка с сахарной ватой. Тут и закладывается сопредельный готическому жанр страшного или «чёрного» романа, где сахарной ваты не дают, а привидения настоящие, ха-ха. Жанры эти — сиамские близнецы, но слово «готический» куда авантажнее слова «страшный», поэтому сейчас готикой привычно кроют всё, без разбора.       Элементы готической эстетики вольно просочились во все слои литературной почвы. Без готики немыслимы Вальтер Скотт, сёстры Бронте и Диккенс, что говорить про Стивенсона и иже с ним. Восхитительная, совершенно каноническая нео-готика — это, конечно же, «Собака Баскервилей».       Но.       Если за героем гонится внятный маньяк с топором — это не готика, как бы темно ни было в кадре. Если мир, в котором происходит действие, постигаем, пусть и фантастичен — это не готика. Если, в конце концов, у читателя нет ощущения, что уходит из-под ног почва надёжного рационального знания — это не готика, увы.