Расколотые

      Гарри было скучно. Впервые за всё время в особняке Малфоев он не мог найти себе места в странном, царапающем, как кошка запертую дверь, чувстве. Не было рядом Волдеморта и Северуса — в комнате Ноттов происходило нечто вроде консилиума вокруг постели перенесённого поближе к отцу Тео. Не мог найти и Люциуса, и Драко. Даже Пожирателей смерти не было. Дом будто вымер, и слышалось только его, Гарри, дыхание, шаги, заглушаемые мягкими коврами, далёкие удары капель дождя по стеклу… Погода на рубеже зимы и осени в этом году была поистине гадкой — туманы, чуть ли не ливни, холод, и ни малейшего намёка хотя бы на лёгкий морозец или снег. Всё вокруг погрузилось в оцепенение и тоску. Один только взгляд на серое небо через окно вызывал у Гарри желание либо напиться сладкого вина, которое своим вкусом подняло бы настроение, либо нанюхаться «Звёздного снега» и погрузиться в то алое небытие.       Портреты молчаливых чародеев и колдуний, висящие по стенам холла, только следящие за Гарри взглядом, были зловещи. Лучше бы они орали на весь особняк, как портрет Вальбурги Блэк в доме на площади Гриммо. Их молчание пугало. Но, быть может, картины только заколдовали так, чтобы они вечно оставались немыми.       Но вдруг откуда-то с лестничной площадки донёсся громкий гул, топот бесчисленных ног, выкрики, яростные голоса. Из коридора, в котором Гарри прижался к стене, чувствуя, как на его лбу выступил холодный пот, была видна, одним лестничным пролётом ниже, только бесформенная толпа, напоминающая кишащее чёрными муравьями гнездо насекомых, которое поминутно изменяло форму, то обступая что-то скрытое множественными спинами, то отталкиваясь от него, не в силах прикасаться, будто одинаковые полюса магнитов.       Из этого мельтешения тёмных силуэтов, слегка поблёскивающих теней, выскочил один человек и пробежал (ноги будто несли его сами) по лестнице в сторону Гарри. Тот даже не смог отодвинуть, сбежать, хотя бы скрыться за угол. — Где? — прокричал он, слегка пошатываясь.       Это был Роули, обнажённый по пояс, открывающий для всеобщего обозрения большое количество татуировок на своей мускулистой груди. Он остановил свой взгляд на Гарри, достиг его в пару шагов и впился плотными бархатистыми губами в его рот.       Глаза Гарри расширились. В первую секунду поцелуя он даже не успел ничего понять. Во вторую ему захотелось как следует зарядить кулаком в бледно-розовый висок, по которому стекла капелька терпкого мужского пота. А в третью — он мог только слегка подрагивать от смеси отвращения и тепла, которые приходили с каждым движением горячего языка. Всё же, целоваться с Торфинном, несмотря на страх, было очень приятно. Нежность и грубость сливались, как капли слюны хрупкого на вид мальчика и сильного, грубоватого мужчины.       Был ли этот поцелуй запретным? Вряд ли. Здесь, как он понял, ни одна связь не могла быть чем-то неправильным. Ни один контакт. Даже настолько интимный. И без разрешения Хозяина судеб всех, запертых теперь в Малфой-Меноре. — Спасибо! Ну, Гарри… — проговорил Роули, тяжело дыша, отпустив наконец губы мальчика. — За что? — спросил растерявшийся Гарри. — Кингсли Бруствера и Аластора Грюма смогли выследить и… О, их поймали! Хвала Моргане, спустя пятнадцать лет, поймали…       Вокруг Гарри всё завертелось в бешеном урагане. Он не мог не понимать в тех ласках, что всё, им сказанное, рано или поздно выльется в кошмар для него самого и Ордена. Но сейчас осмыслить это у него не получалось. Он только тупо смотрел на татуировки. Мощное плечо обвивала вязь тройных кельтских узлов. Над сосками, будто фибулы невидимого плаща — спирали, напоминающие о вечности и сомнении. А между — острая руническая надпись, очертаниями напоминающая копья и лезвия мечей. Цветущий чертополох на рёбрах слева и маленькое пустое сердечко с другой стороны. И Чёрная Метка, знак смерти, на руке, держащей за плечо самого Гарри.       Он вдруг вырвался из слабого обхвата сильных ладоней и, не обращая внимание на крики Роули, догоняющие его, побежал туда, где должен был быть Люциус. Он один сейчас мог объяснить всё происходящее, что казалось плохим ночным сном, но оказалось, к несчастью и ужасу, реальностью.       Не мог же он ожидать, что в ту ночь его допрашивали только ради развлечения? «Всё сказанное Вами будет использовано против Вас», — снова проговорил где-то в середине мозга тот насмешливый, циничный голос, который нельзя было заглушить ничем, даже безумным стуком собственного сердца. Во рту возник гадкий вкус окисляющейся крови. На одну только секунду Гарри было приостановился — подумал, что, наверное, стоит вернуться и взглянуть на пленников, но лишь представив их глаза… Нет. Вернуться туда было нельзя. Оставалось только скорее найти Люциуса. Впрочем, Гарри сам плохо понимал, чем сейчас Малфой-старший ему поможет.       Переходы, анфилада комнат, лестница, ступени и, наконец, в одной из дальних башен — тяжёлая дубовая дверь.       Гарри, не зная, попал ли он в правильное место, толкнул дверь и оказался в светлой комнате. В ней были два окна, обрамлённые тяжёлыми мягкими портьерами, два массивных книжных шкафа, тяжёлый рабочий стол из тёмного дерева, на котором аккуратными стопками лежали книги в кожаных переплётах и свитки пергамента, кресла, обитые кожей, и три портрета. Северус, изображённый сидящим в своём подземелье, всё в той же чёрной мантии, но чуть более молодой, его лоб ещё не тронули ранние морщины, однако губы будто удерживала тёмная печать; на его коленях три цветка какого-то бледного, призрачного мака. Нарцисса, тоже молодая, на скамье в уже знакомой Гарри оранжерее, мечтательно и нежно улыбающаяся; Гарри догадался почему: на её пальце сверкало тоненькое колечко с маленьким зеленоватым кристалликом — помолвочное. И Драко, в типичной мальчишеской позе под кипарисом, изумрудно-зелёные шорты приоткрывают худенькие коленки, не по-детски задумчивый и серьёзный взгляд, чем-то похожий на Снейпов; на этой картине он был младше, лет одиннадцать-двенадцать.       Гарри понял: это был кабинет Люциуса Малфоя.       Но увидеть здесь Макнейра Гарри никак не ожидал. Тот сидел в кожаном кресле, повернувшись лицом ко входу. Вместо брюк на нём был килт с узором, сплетённым из чёрных, голубых, серых и белых нитей. Ноги его, крепкие, массивные, как и голые руки, были покрыты тёмными волосками. Между полочками его поношенной жилетки виднелась цепь из светлого металла, которая чуть колыхалась при каждом вдохе мужчины. В толстых длинных пальцах огромных ладоней он крутил какую-то железку, которая, как смог разглядеть Гарри, была покрыта чем-то липковатым и красно-бурым. На лице его, с которого сошёл отёк, но кожа, покрытая двухдневной щетиной шелушилась и покраснела, задумчивость превратилась в немой вопрос. — Где Люциус? — выпалил Гарри, захлопывая за собой дверь. — Он отошёл, но скоро придёт, — проговорил Макнейр, неприкрыто разглядывая Поттера. — А что? — Там… Поймали Грюма и Бруствера. Мне нужно его увидеть. Срочно, прямо сейчас!       Гарри задыхался от быстрого бега и страха. А Макнейр же, напротив, был до жути спокоен. Он смотрел на мальчика с нехорошим интересом. Оценивал его. Изучал. — Мы как раз с ним обсуждали их казнь, — сказал он, смотря не в глаза Гарри, а на его лихорадочно поднимающуюся и опускающуюся грудь.       У Гарри в голове вдруг все перемешалось, быстро-быстро замелькало и с шумом ухнуло в пустоту. — В смысле… Казнь? — пролепетал он, не владея собственной речью.       Макнейр ухмыльнулся и забросил ногу на ногу, прошуршав тканью килта по коже кресла. Поднёс железку, которая была похожа на крючок, к губам, задержал на пару секунд, будто задумавшись, и провёл по металлу тёмно-розовым широким языком. Его чёрные усики слегка дрогнули, когда он почувствовал вкус свёртывающейся крови. Крови Грозного Глаза. — Два дня назад, ночью, Паркинсон на срочном заседании Визенгамота выдвинула законопроект о введении наказаний за контрреформационную деятельность, — сказал Макнейр так, будто наизусть прочитал главу из учебника, подобному «Защите от Тёмных Искусств» при Амбридж. — Что это? — Гарри нахмурился, предчувствуя нечто ещё более безнадёжное, чем казнь одних из наиболее значимых членов Ордена Феникса. — Это значит, что за малейшее противодействие Новому Порядку срок заключения удваивается или утраивается. За что-то более серьёзное — пожизненное, — говорил Макнейр так сухо и спокойно, будто говорил о скучных новостях, а не о человеческих жизнях. — А за то, что сделали эти двое — два убийства и участие в организации Ордена — смертная казнь. — Почему так быстро? Они же… Они, — Гарри стал спешно подыскивать слова, но так глупо, так по-детски, — могут дать важную информацию.       Макнейр вдруг низко, хрипло засмеялся, и Гарри увидел, что белые зубы его — неровные и острые, как у хищника, который слишком долго, изо дня в день, на протяжении всей своей долгой жизни настигал, хватал зубами, рвал и терзал добычу, пачкаясь в горячей, брызжущей пульсирующей струями крови и сладострастно рыча при этом. — Эх, Гарри, всё, что нужно от них — они скажут уже сегодня, — Макнейр ещё продолжал смеяться. — И не просто сегодня, а в ближайшие шесть часов! — Значит, ты не только животными занимался?       Зверь, одолевающий зверя. Но не человек. — Хоть я и служу в том числе Визенгамоту, я никогда не имел дела с людьми, — Макнейр вдруг помрачнел и стиснул огромный кулак, сурово глядя на Гарри. — Как так?       Всё тело палача, от мощных ног до покрытого чёрными, густыми, щетинистыми волосами затылка стало выражать крайнюю озлобленность, но вместе с тем и жгучее, давно скрываемое страдание. — А ты взгляни хорошенько на них, — Макнейр вскочил с кресла и опёрся руками на его спинку так, что кожа покрылась множеством морщинок и натянулась так, будто готова была лопнуть, — и подумай, люди ли это вообще. Главы Сопротивления, один — связан с маглами, а значит выступает за то, чтобы мы все, от слабых малолеток до лучших и сильнейших, заткнулись и сидели в этом сраном подполье. Второй — убил двоих наших, Эвана Розье и Дерека Уилкиса. Им было двадцать и двадцать один, в таком возрасте даже казнить не имеют права! По мне, хотя бы за такое эти оба ублюдка заслуживают чего-то вроде… Я даже не знаю, чего. Чтобы с них сняли кожу или вытащили все внутренности? — Макнейр резко дёрнул уголком губ, как в нервном тике. — Но для них это слишком мало. Они оба совершили куда больше, чтобы отделаться парой часов криков и смертью.       Гарри заметно передёрнуло. Макнейр стал ходить по комнате, будто запертая в клетке бестия, выбрасывая в воздух хлёсткие, жестокие слова. — Такие, как они, считают нас зверями. Нас — тех, на ком держится сама суть магии в этом мире — не людьми, а грязными, омерзительными животными. И за что? А за то, что мы пытались очистить эту страну!       Гарри резко поднял голову и будто налетел на стену изо льда — такими холодным, почти обжигающими были голубые глаза Уолдена с точечкой-зрачком. Как у ирбиса. Но в них было и что-то от другого хищника, волчье. Поттер мог только молчать и слушать. — Ты понимаешь, Гарри? Мы — опасные животные! Представь: Юджин, который не может даже голоса повысить — животное. Роули, один из цивилизованнейших людей, Улисс в теле Геракла — животное, гадкий шакал, гиена! А Геката… — глаза Макнейра вспыхнули так, будто он испытал жесточайшую судорогу. — На три года старше тебя, эту буквально девочку, только-только родившую, допрашивали авроры, чуть ли не пытали — её, из Священной Семьи, обращались с ней, как со скотиной, за то, что она почти не говорила по-английски, отказав в переводчике…       Макнейр вдруг замолчал, тяжело дыша. Его голос вдруг пропал после негромкого хрипа, но почти сразу вернулся. Более глухой и больной. — Она была ангелом, и только за то, что она была верна Тёмному Лорду… — голос Макнейра сел снова. — Два года она старалась лечиться, но оправиться так и не смогла. И она — тоже животное?       Гарри молчал, чувствуя себя так, будто Макнейр только что распорол себе грудь и показывал ему своё бьющееся сердце. Кто такая Геката, Гарри не знал. — Сейчас стало ясно, кого можно назвать человеком. И Питера, который уже настолько опустился, что хочет быть только в теле крысы, потому что в мире людей он ничтожество. И даже эта Паркинсон, которая сейчас хочет реабилитироваться, по чьей милости я, пока ты, Гарри Поттер ещё ходить не умел, четыре года голодал и метался от дома Корбана к Люциусу, отлично понимая, что её это не спасёт после восемьдесят первого — тоже… Но вот эти двое, Гарри, — не люди. То, что я хочу сделать с ними — не только моя воля. Этого хочет каждый здесь.       Гарри судорожно сглотнул и приблизился к Макнейру, застывшему у стола в искажённой, неправильной позе. Взгляд мальчика упал на ту самую железку, теперь отброшенную на пол, и лежащую там, подобно высохшей кости. Не хотелось думать о том, что ей делал Уолден. И о том, что он только что сказал. — Может быть, мне что-то сделать, чтобы казнь была не такой… Я про то, что… — Гарри запинался от волнения, глядя на железку. — Можно ли сделать что-то быстрое и не очень болезненное, если нет шансов на пожизненное заключение? Даже несмотря на то, что… — Я этого не слышал! Не слышал!       Макнейр резко обернулся к Гарри и порывистым движением руки сбил с него стеклянную подставку из стекла коньячного цвета. Послышался звон и дребезг разбивающегося стекла. Пушистые массивные перья, подхваченные этим легчайшим порывом, разлетелись под столом. Гарри вздрогнул и обернулся к осколкам. — Репаро.       Под палочкой Макнейра стекло тут же стало целым, перья вернулись на своё место, и через несколько секунд подставка снова стояла в углу рядом с зеленоватой папкой для бумаг и пресс-папье.       Такой палочки Гарри не видео раньше. Тёмная, достаточно толстая и длинная, выполнена она была в форме змеи, пожирающей искусно вырезанный из слоновой кости крохотный человеческий скелет. — Что-то я разошёлся, — произнёс Макнейр, снова садясь в кресло, устало, грузно, запрокидывая назад голову и обнажая шею.       Точно желая, чтобы Гарри, борющийся с желанием кричать, полоснул по ней металлом. — Люциуса слишком долго нет, — тон Уолдена сразу же изменился, стал спокойным, развязным и слегка дерзковатым.       Гарри встал прямо напротив него и, стиснув зубы от рвущего душу чувства беспомощности, прошипел: — Пожалуйста… — Если не брать во внимание всё, что я тебе наговорил — я рискую. Понимаешь? — Макнейр вытянул вперёд руку, на которой чёрным знаком бесконечности извивалась Метка. — Это воля Господина. И я не думаю, что ты ей хочешь противиться, если, конечно…       Макнейр двусмысленно засмеялся. У Гарри поползли мурашки по спине. — У тебя не особое пристрастие к сопротивлению. А, Гарри? — Пожалуйста… Чего ты хочешь? Я заплачу, у меня в хранилище… — У тебя больше нет хранилища, это раз. Второе — мне твои деньги не нужны. — Тогда что?       Гарри опустил глаза, не в силах смотреть на Макнейра, который был теперь почти лениво спокоен. Макнейр вдруг негромко и коротко рассмеялся снова, глядя на подавленного и смущённого Гарри, потупившего взгляд в тёмный паркетный пол, которому (вот странность!) не было дела до того, что он теперь абсолютно нищ.       Макнейр расслабленно откинулся на спинку кожаного кресла и проговорил: — Хотя… Мне кажется, что мало кого здесь заинтересует, как именно они умрут. Главное, чтобы это произошло.       «Садист, маньяк!», — подумал Гарри об ухмыляющемся Макнейре. Тот не сказал ни слова, только движением ладони подозвал мальчика ещё. ближе и, когда Гарри подошёл, взял его руку, приподнял килт и просунул под него обе эти ладони. Гарри почувствовал, как мучительно краснеет. Стыд и тянущее, малознакомое чувство в низу живота затопили его от пульсирующих висков до онемевших пальцев ног. Под ладонью что-то упругое, горячее, гладкое слегка забилось, становясь твёрже и больше. — Ты хочешь, чтобы я… — Взял в рот, — лениво сказал Макнейр, но его бёдра при этих словах слегка подрагивали.       Гарри кивнул и послушно опустился на колени, оказавшись прямо на уровне толстого и длинного члена, который, выскользнув из-под килта, стоял, обнажив головку непривычно-лиловатого цвета, как и вены у его корня. — Извини за вопрос, но… Ты чист? — прошептал Гарри, вновь протягиваясь рукой к фаллосу — Среди нас нет сифилитиков, — глухо рассмеялся Уолден.       Гарри увидел бледную кожу и широкую полосу чёрных волос, поднимающихся до пупка. Его размер нельзя было сравнить с органом Волдеморта. У Северуса и у Люциуса они были меньше, но и сами мужчины были не настолько крупными, как Макнейр, с которым по росту могли соперничать только Фенрир и Тёмный Лорд. Гарри осторожно взял его в руку, почувствовал на пальцах пульсацию и услышал громкое, тяжелое дыхание через нос. Это был его второй минет. Мелькнула даже мысль о том, что член Макнейра будет намного труднее сосать — слишком большой. Но пришла другая — отсасывать придётся Волдеморту, которого мало заботят возможности рта Гарри.       Чувствует ли он сейчас это?       Это было до ужаса нелепо и неправильно — он, олицетворение победы Тёмного Лорда, раздавленный, униженный, вместо того, чтобы храбро идти в бой и вести за собой целую армию студентов Хогвартса, готовится принять в рот член того, кто готовится убить его друзей, не самолично, а по приказу. Но отступать было некуда. Он Мальчик-Который-Сдался на милость победителям. А заслужить её можно было лишь таким способом.       Гарри на пробу поцеловал головку, то место, где виднелась маленькая дырочка, из которой сочилась солоноватая смазка. Провёл языком по уздечке, обвёл им вдоль крайней плоти, услышал жаркий выдох. Придвинулся ближе и взял член в рот, не на всю длину, захватив только верхнюю треть, стараясь не зацепить ей корень языка. Если он это сделает — будет неприятно. Стараясь не стиснуть зубы, мальчик взял чуть больше, пытаясь дотронуться языком до ствола и облизать, доставить больше наслаждения, а затем стал сосать энергичнее, сжимая губы и начиная плавно двигать головой. От Макнейра пахло самцом. Чем-то тяжёлым, мускусным, но таким, что хотелось вдыхать раз за разом. На язык сочился горячий предъэякулят. Гарри отчего-то захотелось сжать крупные яйца, когда он их коснулся, сверху раздался тяжёлый, низкий стон. Макнейру нравилось. Гарри не выдержал и всхлипнул.       Он чувствовал себя продажным. Слегка грязным, но не отталкивающе, а, наоборот, приятно. С той самой минуты, как он оказался в этом особняке, его затянула в себя эта порочная, распущенная, отвратительно-притягательная жизнь, как болото. Что-то внутри глухо ему шептало: «Ты пал так низко, что отсасываешь палачу. Ты уверен, что от тебя не будет пахнуть кровью после этого?».       А Гарри знал, что кровью от него пахло с той самой минуты на Астрономической башне.       Член выскользнул изо рта мальчика, только чтобы оказаться вылизанным расслабленным языком. Гарри вновь обвёл уздечку, полизывая её, как ложбинку в мякоти сочного абрикоса, если только абрикосы бывают солоноватыми и горячими. Вкус Северуса был нежнее, приятнее, он был не настолько тёплым. Макнейр положил подрагивающую руку на затылок мальчика, погрузив твёрдые пальцы в его волосы и слегка направив к члену. Гарри взял его глубже, Макнейр застонал чуть громче и слегка свёл бёдра, которые обхватили плечи Гарри. Он больше не мог сбежать. Да и не хотел.       Наверху раздался тихий звон, вздохи стали чаще. Гарри приподнял взгляд и увидел, что Уолден тянет цепочку, которая держалась на чём-то с обеих сторон, то ли на ткани рубашки, то ли на самой коже. Глаза его были закрыты, но под короткими ресницами виднелись белки. Гарри инстинктивно понял, что долго Макнейр не продержится. Мальчик стал двигаться чаще, смазка текла по его горлу, ощущалось это так, будто он глотнул спирта и пьянеет. У него самого вставал, но это возбуждение хотелось сохранить, не разряжаться. А вот Уолден уже готов был кончить. Он едва слышно выдохнул: «Я сейчас», рука сильнее сжала волосы, он несколько раз толкнулся во влажный, небольшой рот Гарри, его тело пробила дрожь, член запульсировал. Стоны стали тягучими, хриплыми, на язык Гарри брызнула сперма — более острая, солёная, пахнущая так непередаваемо-странно, но запах этот не был неприятным. Гарри рефлекторно сглотнул, и по его коже побежали мурашки — от лёгкого чувства дурноты и от осознания того, что он выполнил свои условия сделки. Хотя сделкой это назвать было нельзя — рот Гарри, которым так любовались Пожиратели в тот вечер, был просто использован, а вот выполнит ли Макнейр своё обещание, Гарри не знал. — Любопытно.       Услышав этот тихий, но напряжённый, слегка угрожающий голос, Гарри вскочил на ноги и повернулся лицом к двери. Там стоял Люциус, держащий в руке палочку с рукояткой в виде змеиной головы. И он явно был зол. — Я могу всё объяснить… — проговорил Гарри, торопливо оправляя мантию, но Малфой даже не смотрел на него. Он пронизывал взглядом Макнейра, который даже не попытался прикрыться, продолжая сбито, тяжело дышать. — Гарри тоже тебя искал, — Уолден усмехнулся и неторопливо опустил килт. На его щеках и груди появились красноватые пятна, которые расползлись мраморным узором по загрубевшей коже.       Люциус прикусил губу и подошёл ближе. Сейчас Макнейр довёл его до крайней точки. Министерский Ликвидатор явно перешёл черту. Он давно проверял границы дозволенного — то после падения Тёмного Лорда он прожил в особняке Малфоев несколько месяцев, считая себя хозяином дома, то чуть ли не требовал у Люциуса заступничества в тот же год. Несколько крупных скандалов с Фенриром, одна спровоцированная Уолденом жестокая драка, завершившаяся тем, что Сивый заставил Макнейра почувствовать себя слабейшим самцом, проигравшим битву за самку, и теперь оказавшимся в её шкуре. Люциус спокойно отнёсся к тому, что три подвальных помещения были отданы ему во власть и превратились в худшие застенки, каких даже в Министерстве нет. Он даже принял его связь с Драко, которая длилась уже пару лет, впрочем, под негласным контролем. Но это?.. — Уолден, — начал тихо, но грозно Люциус. — Ты вообще представляешь себе, кем тебе приходится Гарри? Ты считаешь, что можешь в любую секунду его поставить на колени и дать в рот, заговорив зубы? — Почему же нет? Он такой же, как и остальные, — отмахнулся Макнейр и снова развалился в кресле.       Люциус одним прыжком достиг Макнейра и приставил палочку к его виску, угрожающе надавливая на небольшие чёрные пряди. В глазах у Макнейра мелькнул неподдельный страх. Зубы стиснулись, как от смертельной боли. — Ты что делаешь? — проговорил он непослушными губами. — Если ты ещё хотя бы раз себе такое позволишь — останешься не только без языка. Я отрежу тебе яйца, затем заставлю приготовить их и съесть на моих же глазах. А потом скормлю твой язык волкам. Ты меня хорошо понял? — мягко, но вместе с тем и пугающе чётко сказал Люциус, другой рукой надавливая на горло.       Он явно не шутил. Его глаза сузились, а румянец стал практически багровым. Гарри никогда не слышал, чтобы Люциус так говорил с кем-либо. Угрозы Малфоя-старшего были намного изощрённее, тоньше, они пугали намёками, неясными обещаниями, за которыми однозначно таилось нечто страшное. А самое жуткое — что они никогда не были пустыми. — Хорошо понял.       Палочка и рука исчезли. Люциус вдруг коснулся расслабленными пальцами плеча Макнейра, покрытого мурашкам, и губы его растянулись в приятной, ничего, кроме доброжелательности, не выражающей улыбке. А Уолден слегка дрожал всем телом. Не первый раз ему грозило суровейшее из наказаний. В первый — Люциус узнал о его связи с Драко и ясно дал понять, что за малейшую неосторожность в обращении с нежным, тонким мальчиком он Макнейра разорвёт на части. Второй — Нарцисса заметила лиловый синяк на плече сына, больше напоминающий очертания зубов, и готова была заколоть палача стилетом, пока Драко не доказал ей, что след этот — только часть их любовной игры. В третий он оскорбил Нагини, назвав её бесполезным кожаным чулком, за что был укушен ею. Смерть Макнейру не грозила ни в один из этих случаев, но страх был сильнее разума. — Ну и замечательно. Да, и ещё…       Малфой вновь приставил к виску Макнейра палочку. Из-под её конца потекло, перламутрово переливаясь в воздухе нечто жидковато-газообразное, собираясь в аккуратную сферу размером с мраморный шарик. Глаза Уолдена вдруг расширились, в них сверкнули, как на солнечном свету, прозрачные льдинки, но потом они угасли. На лице у мага было такое выражение, будто он вытащил из тела занозу, оставившую после себя боль. — Потом вернёшь, — сказал он тихо.       Шарик стал плотным, будто жидкий газ заточил сам себя в стеклянном сосуде. — Обязательно, — Люциус взял со стола лист бумаги и протянул его Макнейру. — Пойдёшь по списку. Ответы лучше фиксируй здесь.       Макнейр кивнул, снова возвращаясь в довольное расположение духа. У Гарри сложилось такое ощущение, будто оно у Уолдена прыгает от подавленности к хищному предвкушению приятных минут. — А с тобой у нас состоится разговор позже, — произнёс Люциус слегка надменно, прежним холодным тоном, глядя на Гарри сверху вниз, как глядят на непослушного, набедокурившего щенка.       Было нестерпимо стыдно и больно. Гарри никогда не мог представить, что докатится до подобного. От вкуса во рту хотелось долго-долго чистить зубы, умываться, даже принять душ целиком, а затем влить в себя бутылку абсента и впасть в кому, только бы его не чувствовать. По его вине это случилось. Не поправить. Он и так сделал всё, чем только можно было предать Орден и этих двоих, запертых теперь в подвале особняка Малфоев. Но с тем прокрадывалось и отвратительно-шуршащее, тягучее, липкое при этом ощущение, которое испытывал, быть может, один лишь Герострат — упоение этой грязью. И от неё тянуло под ложечкой, а потом, как по струне, напряжение шло в живот. И чей-то шёпот в ушах, будто за левым плечом, говорил соблазнительно: «Я. Я. Это сделал один я».       В какой-то мере совершённое им сейчас прославило его. Через час об этом минете будет знать весь Малфой-менор. Пусть. Пусть. А Волдеморт уж точно — недаром мышцы паха слегка дёргаются от напряжения, а шрам холодит.       Он пал повторно. Как же это было стремительно — две-три недели назад он был ещё Избранным, летом — тем, кто давал отпор Тёмному Лорду, а сейчас он летел вниз головой в бездну. И ему это падение с раскинутыми, как костяные крылья, руками, отчаянно нравилось. — Значит, я расплатился? — тихо спросил Гарри, поворачиваясь к Уолдену, замечая, как тот ухмыляется вместе с Люциусом. — Вроде того. Можешь даже повидаться со своими… «патронами» последний раз.       Гарри подпрыгнул и наклонился к Макнейру так близко, как только мог. Он не мог поверить услышанному: увидеть Кингсли, Грозного Глаза, сейчас!.. Может быть (вступило уже правое плечо, разумное и разъярённо), даже попытаться их спасти. Но вдруг нахлынула слабость — идущая откуда-то из глубины, из мозга, принадлежащая не самому Гарри, а будто чему-то, лежащему вне его. И гнев, разбуженный садистским тоном Уолдена.       Заговорил зубы. Надавил на свои и чужие болевые точки, добиваясь желаемого. Крохотной царапиной, нанесённой себе и уже зажившей, вывернул душу Гарри наизнанку. Настоящий палач. — Где они? — спросил он тихо, схватившись за цепь, соединяющую соски. — В подвале. Ждут казни, — ответил Макнейр, показывая в звериной усмешке кривоватые клыки.