Расколотые

      Гарри смотрел на Родольфуса, чувствуя, как липкий страх стискивает его тело, как дьявольские силки. Глаза его забегали. Палочка лежала в метре от него, упираясь в каменную стену. Слышалось тяжёлое дыхание авроров и гулкий стук сердца, которое билось, как чувствовал Гарри, где-то в ушах. Если двинуться вбок, если успеть одним прыжком достигнуть палочки и схватить её, можно начать дуэль с Лестрейджем, но кто знает, как закончится поединок с сильным, опытным и непредсказуемым соперником. — Гарри, — мягко, но предупредительно-угрожающе заговорил муж безумной Белатриссы, — через минуту тут будут все. Лучше подойди ко мне сам, иначе…       Гарри видел кончик направленной прямо на него палочки. Где-то высоко-высоко послышался топот толпы, чьи-то голоса. У него не было выбора: драка сейчас не привела бы ни к чему, лучшим было бы сдаться без боя. Шаги в мягких домашних туфлях были неслышны, и мальчику казалось, что он идёт по воздуху, не чувствуя под ногами земли. Родольфус схватил его, как только Поттер оказался на расстоянии вытянутой руки от него. Прижав Гарри к себе, старший Лестрейндж палочкой нечаянно коснулся его подбородка, даже слегка пощекотав, стараясь не то успокоить, не то ещё больше напугать. Зубы Гарри стучали. Щеки горели. — Что, боишься? — спросил его Родольфус. — Не стоит, Гарри. Ты поступил разумно сейчас, и я думаю, что наказание Тёмный Лорд смягчит.       Под низкие своды подземелья ворвалась масса Пожирателей, руководимая Люциусом, который двигался слегка тяжело. Взгляд его был сытым и слегка усталым. Люциус взбодрился тут же, когда увидел неподвижную фигуру Эйвери на полу и Гарри, схваченного Родольфусом. Взгляд его на миг стал растерянным, а затем взволнованным. Он старался понять, что только что случилось в подземелье, и страшно было то, что наконец он понял. — Что случилось? — выкрикнул из-за его плеча Джагсон. — Гарри пытался освободить Аластора и Кингсли, — ответил ему Родольфус, придерживая Гарри уже слабее. — И, видимо, атаковал Джейсона. — Что?! — резкий голос Селвина перекрыл шум. — Ты… Ты не ошибся? — Я сам видел, как он пытается взломать решётку. Можете проверить эту палочку, — он кивнул в сторону палочки Джейсона Эйвери, который лежал без движения на полу.       Кто-то из толпы вздохнул палочкой, и Эйвери тут же поднялся, потирая ушибленный, взлохмаченный затылок. Привычное выражение его лица с поднятыми бровями исчезло, он морщился, слегка прихрамывая, однако на его потрескавшихся губах показалась неопределённая улыбка. — Ну, ловкости тебе не занимать, — сказал он, подбирая палочку. — Кто тебя дуэлям учил, я ему руку пожму. Хотите ещё прикол? — обратился он к толпе, не понимая, что Гарри он «похоронил». — Он и аппарировать отсюда пытался вместе с теми двумя.       После этих слов в глазах у Гарри все стало завиваться в мутные, туманный спирали, внутри стало как-то твёрдо и липко. Страх его поглощал. Всё, что он мог сейчас увидеть — две дюжины палочек, направленных на него. Что с ним сейчас сделают? Оглушат? Наложат «Империус»? Или что-то хуже? Гарри дёрнул головой, понимая, что совершил серьёзнейшую ошибку, за которой обязательно последует наказание. Неожиданно ему вдруг показалось, что его будет ждать такая же судьба, как и двух заключённых. — Я не хотел, — проговорил он с таким жалким выражением на лице, что только пара минут отделяла его от того, чтобы по-детски захныкать. Однако глаза его были сухими. — Это… Это случайно. — Мы видим, — произнёс выходящий вперёд Руквуд так, словно Гарри был безнадёжно больным.       Он прошёл мимо Родольфуса и Эйвери, не глядя ни на кого из них. Руки, одна из которых держала палочку, отчего-то безвольно повисли вдоль его туловища без малейшего движения. К клетке Август двигался с трудом, словно каменный пол притягивал его ступни к себе. — Идите. Я останусь. — Может, тебе лучше… — начал было Трэверс, но тут же осёкся, заметив, что Руквуд не реагирует на его слова. — Идите.       Гарри несильно подтолкнули ладонью вперёд. Страх усилился ещё больше, когда он заметил, что и Люциус, и Северус смотрят на него разочарованно. Самое неприятное — они мало обращали внимание на него. Это могло значит только одно: то, что совершил Гарри, было по-настоящему плохо. — Что со мной будет? — спросил он, не зная, к кому обратиться. — Без обеда тебя точно не оставят. Я как раз приготовил пирожки, — Родольфус отпустил Поттера и позволил ему стать центром человеческого роя. — А с чем пирожки? — Эйвери протиснулся к старшему Лестрейнджу и споткнулся о ступеньку, чуть ли не проехавшись по ней носом. — С мясом.       У Гарри невольно потекли слюнки. Он вдруг понял, что голоден — желудок сжимался и тянул, слегка побаливая. Совершил он большую глупость — тем более, что ничем не смог помочь ни Грозному Глазу, ни Брустверу. Может быть, только ухудшил их положение. Ещё и выставил себя каким-то рецидивистом перед Пожирателями смерти. Мысли в голове были тяжёлыми, пока Гарри поднимался по лестнице и шёл по тёмному коридору, окружённый рядами ног, слегка двигающихся рук и сжатых в кулаках палочек. — Папочка, что случилось? — послышался тихий голос Теодора.       Вместо ответа толпа разошлась и вытолкнула Гарри вперёд десятком рук. Столовая была ярко освещена свечами и пасмурным светом дня. Стол был накрыт, но за ним сидели только мальчики и Волдеморт.       От взгляда изучающих алых глаз Гарри захотелось зарыться в землю и никогда больше не видеть дневного света. Он тупо уставился в пол и сжал зубы, пытаясь не начать молить о пощаде, которой, скорее всего, не будет. — Мой лорд, Гарри только что… — начал Рабастан — Я знаю, — прервал его Тёмный Лорд, подозвав к себе Гарри. — Только что попытался выпустить авроров и сбежать с ними.       За столом кто-то уронил вилку, которая, звеня и будто царапая этим звуком все внутренности, упала на тарелку. Гарри стоял рядом со стулом Волдеморта, не в силах даже посмотреть на что-то выше его ног, видя только край мантии и белую кисть, мёртво лежащую на коленях. На него осуждающе, гневно или сочувственно смотрели пять десятков глаз. — Ты можешь сказать что-то в своё оправдание? — обратился Волдеморт к Гарри, притягивая его к себе и сажая к себе на колени.       Пожиратели смерти распределились по столовой так, что Гарри было видно всем. Возле Волдеморта остались только Люциус и Северус. — Я… — мальчик отрицательно помотал головой. — Мне очень жаль, — тихо проговорил он. — Правда жаль.       Наконец Гарри смог поднять взгляд и увидеть, что смотрят на него, в общем-то, сочувственно. Но почему? Разве он не совершил что-то действительно ужасное, зная о том, насколько дороги Пожирателям были погибшие от рук Грюма? — Гарри провинился не передо мной, а перед вами, поэтому вам решать, что с ним делать.       После этих слов Гарри стало страшнее. Волдеморт позволил выбирать наказание своим слугам, и кто знает, что они могут выбрать. — Ну, выпороть его однозначно, — сказал Гойл-старший. — Но чем? — Можно кнутом, — начал было Макнейр, — но… — Ты же ему перешибёшь хребет, — Алекто подняла на него неприятно удивлённый взгляд. — Я о том и говорю. — Что, если розгами? — предложил Яксли. — Хороший способ.       В ответ на это предложение Гиббон возмущённо вздохнул и повернулся к Корбану с таким возмущением в глазах, что тот только пожал плечами: — На тебе, во всяком случае, всегда отлично работал. — Нет, это слишком, — качнул головой Родольфус. — Может быть, ладонью?       Все голоса дальше слились для Гарри в один сплошной гул, из которого он мог поймать только отдельные фразы: — Для него это подходит. — И не слишком больно. — И следов не останется. От розог-то рубцы могут быть, а задница у него нежная. — Да, лучше просто отшлёпать. — Сколько раз? — Давайте по пять. — Это слишком много. Послушайте, мы все были такими же мальчишками, не думали о последствиях. Да, не все, Белла, ты точно не была. Но мы же не хотим, чтобы его ягодички превратились в месиво? Если каждый из нас шлёпнет его один или два раза, ему этого вполне хватит.       Гарри понял, что голос его спасителя принадлежал Родольфусу. Он даже выдохнул с облегчением, но ровно до тех пор, пока руки Волдеморта не повернули его лицом к тёмной мантии и белой коже на начале шеи, которая казалась жемчужной. — Мой Лорд? — спросил Родольфус, ожидая одобрения своего Господина.       Тот кивнул, начиная приподнимать мантию Гарри и обнажать ягодицы, которые особенно аппетитно заёрзали по коленями. — Люциус? Северус? — Да, подходит, — ответил Малфой.       Гарри приподнял взгляд и увидел, что он похотливо улыбается. Пальцы его перебирали край домашней мантии, накинутой на плечи. Гарри инстинктивно понял, что у него начала выделяться слюна при виде белой попки, которая для него была самым сладким десертом. — Начинайте.       Снейп выглядел очень довольным и даже слегка возбуждённым — увидеть, как наказывают одного из худших своих учеников и просто наглого, распущенного, непослушного, но такого милого мальчика, было чистым удовольствием. А у самого Гарри дрожали колени от страха и ощущения стыда. Быть отшлепанным всеми — позорно, но ещё хуже оставаться в такой пошлой позе на радость Пожирателям, которые спят и видят, как бы им овладеть, развратить и использовать. Выставленная напоказ белая прелесть, прогиб в пояснице и руки, которым нет места нигде, кроме шеи Волдеморта, которую Гарри обхватил, как в минуту близости.       Первые шлепки были очень мягкими, ласковыми, не слишком громкими и почти безболезненными. Тот, кто их наносил, видимо, хорошо знал своё дело. Гарри показалось, что рука эта женская, да и шаги по полу от него были лёгкими. Но Гарри не смог сдержать тихого всхлипа, который испустил сам не зная, отчего. Руки Волдеморта прижали его к себе так, что Гарри не мог поднять взгляд на Тёмного Лорда, имея возможность смотреть только вбок на Люциуса, судя по нежной улыбке которого, исполнивший свою часть наказания человек был Нарциссой. — Даже не покраснела, — критически произнёс Джагсон. — Это же только начало, Абель.       Да, это действительно была Нарцисса. Но следующий шлепок был жёстче, громче и больнее. Гарри вскрикнул и прижался к Волдеморту крепче, будто ища у него защиты. Сзади раздался тихий довольный смешок. — Надо так.       Да, это был Джагсон. За ним последовали два удара послабее, но тоже достаточно сильные, а за ними ещё один. Гарри сумел сдержаться, только слегка задрожал. Но те, которые обрушились на ягодицы следом за ними, заставили Гарри вскрикнуть и покраснеть от напряжения. Они были болезненным, но не настолько, чтобы это чувство стало нестерпипым. Гарри стало жарко. Он не мог даже и представить себе, что его будут шлёпать Пожиратели смерти, а Волдеморт контролировать этот процесс и, наверное, получать от этого удовольствие.       Тёмному Лорду нравилось видеть своих людей в таком униженном, покорном положении слабого ребёнка, который и желает, чтобы его наказали, и вместе с этим просит о пощаде. Однако он чувствовал, что Поттер испытывал скорее стыд и страх, чем нечто приятное, ловил его ощущения, как пылинки в солнечном свете, пропускал через себя, Люциуса и Северуса. Постепенно Гарри стал расслабляться, но длилась эта лёгкость, всегда приходящая после боли, ровно между ударами.       Кто-то шлёпнул его и тут же впился в ягодицы ногтями. Гарри запищал и крепче прижался к Волдеморту, стараясь не слушать похотливые комментарии в свой адрес. Вернее, в адрес его зада и виднеющихся яичек. «Только бы не встал… Только бы не расслабиться и не кончить прилюдно», — думал он, непроизвольно начиная поглаживать плечи Волдеморта. Щипки вывели его из похожего на транс состояния. Казалось, что щипающий проверил количество жира на ягодицах перед шлепком.       Как мясник свинью. Спасибо, что не вонзил в него нож.       Но следующие шлепки, больше похожие на поглаживание, дали ему секундную передышку. — Вот так, папочка? — спросил Тео, оставляя на каждой ягодице по отпечатку своей маленькой ладошки. — Да, умничка, — ответил ему Нотт-старший и добавил ещё два.       Гарри прикрыл глаза и тихо всхлипнул. Сзади послышались вздохи умиления, но то, что произошло потом, заставило его сжать кулаки и закричать.       На раскрасневшуюся попку пришлось два удара, которые были такой силы, что мальчика впечатало в грудь Волдеморта. Зад обожгло так, что Гарри закричал в голос и позорно заскулил, когда ладонь, усиляя боль, с силой потянула за собой кожу. Так мучить его мог только Макнейр.       Кто-то пошло и грубо облапал его ягодицы сопровождая каждое своё движение тихим бормотанием грязных словечек, вроде: «Почему я раньше не трогал такую жопу» и «Я прострельнусь, честно, прострельнусь». Гарри почти плакал.       Следующего движения он никак не мог ожидать. Кто-то осторожно хлестнул его ладонью, а затем послышался стук коленей об пол, Гарри почувствовал, что его ягодицы раздвигают, а влажный, тёплый язык начинает медленно скользить по дырочке. Мальчик застонал и глубоко вздохнул, стараясь не подавать голос больше. Внизу живота заняло. По спине поползли мурашки от осознания, что сдержаться он не смог.       Телу приказать было невозможно. Гарри дрожал на коленях, видя, как возбуждённо улыбается Люциус, шепча что-то похожее на «сынок». Сзади, будто из глубины доносились вздохи и пошлости, пока на попку мальчика приходились новые и новые удары. Слишком мягкие и жёсткие. Вдруг ягодицы будто разрезало лезвиями, вызывая новый вскрик. По коже потекли капли. Шлепок размазал это, брызги попали на ногу Гарри, а потом кто-то склонился над его ягодицами и лизнул одну, причиняя тем самым ещё большую боль.       Слёзы вместе со смазкой мочили мантию Волдеморта, который видел, как Гиббон, приближаясь к Гарри, ищет на его ягодицах живое место, да Долохов вытирает губы от крови. Лица перед ним сменяли друг друга, а напряжение в теле Гарри всё росло и росло, заставляя скулить непрерывно. Наконец, остались только Люциус и Северус, ударившие Гарри ближе к бёдрам, где кожа была не покрыта синяками и засыхающей жидкостью. Северус, прикрыв глаза, просунул руку ниже и сжал яички, которые отяжелели и увеличились в размерах.       Одновременно с этим Волдеморт коснулся разреза на коже и медленно провёл в нём пальцем, слушая, как тихие всхлипы Гарри вновь превращаются в крики боли на грани с удовольствием. Его часть сейчас извивалась, подобно змее у него же в руках и старалась сдержаться, но оргазм, нахлынувший на беспомощного мальчика, был намного сильнее. Мантия стала влажной от спермы Гарри, который прихватывал губами белую кожу и мантию.       Как же соблазнительно выглядели его нежные ягодицы, белизна которых превратилась в красноту, которая была испещрена фиалками синяков и кровавыми следами. Да, когти Фенрира Сивого по остроте напоминали кинжалы. Рассечённая кожа выглядела до ужаса привлекательно и даже аппетитно. Кровь продолжала капать с дрожащей плоти, но Гарри это уже не беспокоило, позволяя всем любоваться им. Волдеморт прикоснулся губами к его шраму, казалось, связавшему их так недавно. Что значат пятнадцать лет по сравнению с Вечностью вместе?       Боль, кровь и рассечения на воспалённой коже пропали под едва заметными движениями палочки Волдеморта. Его мальчик выдержал наказание и был прощён.       Оказавшись за столом, Гарри со смущением окинул взглядом все блюда. Супницы, от которых поднимался густой аромат овощей и бульона, рёбрышки, и что-то незнакомое, красное, лежащее кучей на серебряном подносе. Но на тарелке перед ним лежало что-то более знакомое — пирожок. У Гарри, который только что не думал о еде, потекли слюнки. Округлая поверхность была покрыта золотистой гладкой корочкой, достаточно было только разломить ножом песочное тесто — покажется нежная начинка. — А с чем пирожок? — спросил Гарри, втыкая в самую серединку нож. — Какое мясо? — Свинина, — ответил Родольфус, отправляя вазочку с маринованными корнишонами Алекто.       Трэверс, сидевший почти напротив Родольфуса, положил вилку и хотел было возмущённо что-то произнести, но сидевший рядом Селвин толкнул его в бок и проговорил негромко: — Нормальная свинина.       Трэверс тут же успокоился и сконфуженно улыбнулся. Гарри не придал было этому значения, пока не отправил в рот кусочек начинки.       Явно не свинина. Вкус мяса был слегка сладковатый, пряный и нежный одновременно. Не говядина. Не курица. И уж точно не крольчатина. Но что тогда? Гарри не слишком этим интересовался — тревога и наказание разожгли в нём голод. Он мог только слышать голоса, звучащие вокруг него непрерывным гулом, не различая кто и что говорит: — Пойдём? Второго числа будет «Си-ни Садзан». Приедет труппа из Японии. — Там есть женщины? — А ты хочешь только посмотреть на азиаточек? У тебя в распоряжении целых четыре человека. — Ну это же не японки. Араб и… — Да не араб я, не араб! — Не ори… и три еврея. А то — японочки… Руквуд будет переводчиком, а мы пойдём на них, эх, смотреть. — О чём вы вообще говорите!       Теодор вдруг заговорил с жаром, громко, так, будто от правильности и силы его слов зависела сама его жизнь: — Искусство театра свято! Сам театр — это храм, а ВАДИ — семинария. Как же вы все не понимаете, что это целый мир, выращенный на тысяче квадратных футов, человеческая жизнь, умещённая в нескольких часах? Это книга на рисовом зёрнышке, величайшее из искусств, игра в бисер! Актёры — это великие из жрецов на самой чёрной работе. В древности перед спектаклями приносили человеческие жертвы! А те же японцы входили на сцену только с поклонами, а маску надевали, как бы принимая в себя дух своего героя, давая своё тело взаймы.       Гарри никогда не видел Теодора, маленького, хрупкого, слабого малыша Тео, в таком возбуждении. Его глаза в обрамлении густых, длинных, подкрашенных ресниц блестели в лихорадке. Он и был в лихорадке — только этим утром не мог подняться с постели, а теперь вёл речь об искусстве. Жар (впрочем, температура у него высокой не была) не прошёл, на белой, почти прозрачной шейке выступила испарина, а лицо еще больше побледнело.       Роули слушал эту почти гневную тираду сначала оторопело, а затем непонимающее выражение на его мужественно-грубом лице сменилось на какое-то почтительное и даже несколько восхищённое. Гиббон слушал её нервно, чуть ли не каждую секунду безмолвно поддакивая Тео, едва шевеля губами, а под конец речи он взял холодные пальцы мальчика в свою ладонь и прижал к себе. Драко, казалось, хотел вобрать в себя каждое слово, произносимое другом. Судя по его горящему взгляду, думал он точно так же. Нотт-старший внимательно вглядывался в лицо сына, стараясь понять, не истощает ли его эта проповедь, не надрывает ли Теодор свои и без того слабые силы, но слушал сына внимательно, будто сам внушил ему, что и как говорить. И как только мальчик приостановился, Юджин, не переставая сжимать маленькую ладошку, проговорил звенящим, надмировым голосом: — Ещё в древности малейшая попытка навредить актёру каралась жестокой казнью. Пусть же и отношение к искусству только как к развлечению карается смертью!       Пока он говорил это, его светлое, нежное, умное лицо оказалось тронуто тенью какой-то потаённой горечи, которая заставила его говорить чуть твёрже. — Аминь, — произнёс Трэверс, перестав постукивать пальцами по краю блюда.       Рабастан молча поднял бокал, наполненный изумрудной горечью и осушил его со словами: «Пью за чистое искусство». Драко последовал его примеру, поморщившись после выпитого золотистого, тягучего, сладкого вина. — Нужно будет пожертвовать ВАДИ галеонов триста, — мягко протянул он, глядя на улыбающегося отца.       В это же самое время Георг покрывал поцелуями лоб и щёки сына, который только и знал, что подставлялся под родные губы. — Умничка мой, — умилённо проговорил Нотт-старший, ласково позволяя сыну добраться наконец до плеча Гиббона. — Ты прав абсолютно. Хвалю тебя.       Яксли вдруг хищно ощерился и проговорил тихо: — Удобно быть меценатом за чужой счёт.       Рабастан повернулся к нему с мнимым ужасом в глазах и приложил палец к губам. — Ч-ш-ш-ш… Ты тут таких вещей не говори, а то тебя зарежут ночью. — Кто? — скептически спросил Яксли, поддевая на вилку кусочек фарша. — Не ты ли? — Не я, а вот Юджин… — начал было Рабастан. — Если он что-то попробует сделать, — Корбан многозначительно посмотрел на Гиббона, который не знал, куда деться от таких комментариев, — будет спать на коврике под кроватью или у Уолдена в подвале. — Если ты успеешь что-то сказать. Знаешь, же, как это бывает — чик! и готов. — Он перепутает мою сонную артерию с ключичной костью, — твёрдо заявил Яксли. — Да, Юджин?       Гиббон кивнул, стараясь не рассмеяться в голос, он тихо пофыркивал, как ёж, глядя на край блюда перед собой. — Нет, я не пойму. А тебе, то есть, это ругать можно? — с сомнением спросил Торфинн у малыша Тео. — Я не ругаю ничего. — Но когда мы последний раз были в театре, от тебя можно было услышать только: «Мрак, звенящая пошлость, кошмар и деградация», — Роули произнёс последнюю фразу таким снобистским и холодным тоном, что Теодор прыснул на секунду. — Потому что та пьеса и была кошмаром и деградацией, — Теодор даже подскочил на стуле, став вдруг серьёзнее. — Я не знаю, как можно было так интерпретировать Малекри, но я уверен, что актёров, которые настолько плохо играют, надо на месте, понимаешь, на месте!.. Но, справедливости ради — очень хорошие были декорации. Помнишь ту сцену на рынке, где над сценой натянули белый балдахин с цветными пятнами, как изображение самого концепта палатки торговца?.. Блин, я так есть хочу. Это же краб, да?       Тео тут же вытащил из кармана своей широкой, специально сшитой размера на три больше жемчужно-серой мантии палочку из светлой древесины, гладкой, отполированной настолько, что она казалась перламутровой. В нижней её части тускло блеснул камень цвета закатного неба, неуловимым переливом от голубоватого к бело-жёлтому. Он направил палочку на что-то красно-розово-белое и положил это себе на тарелку, а затем взял вилку и нож, став с удовольствием и аппетитом есть. — Он ест, — с изумлением тихо проговорил Родольфус. — Ещё и как ест, — отозвался Рабастан. — Пожалуйста, доводите его спорами, чтобы он ел хотя бы так, — так же негромко сказал Георг. — Ну споры — это пожалуйста. Я с радостью. Папа, ты же меня научил говорить. Так что говорю с удовольствием.

***

      Гарри прижался лбом к груди Волдеморта и тихо сказал: — Я знаю, что виноват. Но что мне ещё нужно было сделать? — Для начала, ничего не делать, основываясь на сиюминутном плане.       Они были вчетвером в спальне. Ноги Гарри лежали на коленях Люциуса, а Снейп прислонился к плечу Волдеморта. Стыд с новой силой пронзал грудь Гарри, он буквально разъедал её. В воздухе чувствовались напряжение и холод, идущие от каждого здесь. Люциус, стиснув губы, будто силился сказать что-то но не мог. Снейп даже не смотрел на Поттера. — У Джейсона лёгкое сотрясение мозга, — вдруг сказал он холодно. — Он вышел из строя на этот вечер точно. В дозор его выпускать нельзя.       Гарри почувствовал, что вина заливает его щёки краской. — Но я же… Я не думал, что он упадёт так неудачно, — попытался он оправдаться, приподнял голову, но тут же столкнулся с ледяным взглядом Северуса и умолк. — Ты мог это предвидеть. Ты знаешь, как работают Парализующие заклятия.       Волдеморт повернул голову к Снейпу. Тот затих и устало откинул голову на мягкую спинку кровати, будто непроизвольно подставляя шею под поцелуй-укус Тёмного Лорда, который закрепил таким способом молчание. На бледной коже заалел венчик этого ядовитого, но прекрасного цветка. — Тогда егодня в дозор должен идти Нотт, — Люциус взял в ладони лодыжку Гарри и слегка пощекотал стопу в тёмном мягком носке. — Но что делать с Тео? — Пусть с ним останется Гиббон. Он достаточно осведомлён в том, что нужно делать.       Помолчали. Волдеморт поднялся с постели и, потянув за собой Гарри увёл его прочь из спальни, оставив в ней только двух своих любовников.

***

      Нарцисса лежала в молочно-белой ванне, наполненной водой лилового цвета. Ноги её были в тёмно-зелёных чулках, которые от влаги и неверного света свечей казались почти чёрными. Нарцисса сама не знала, отчего не сняла их, погрузившись в цветное тепло, которое делало её похожей на белую розу, тонущую в разбавленном вине. Не потому ли, что она выпила нечаянно слишком много, что, впрочем, в последнее время случалось с ней нередко? Или же от того, что в её личной ванной комнате одуряюще пахло смесью ладана, опиума и других редких, ядовитых трав, которые росли в её оранжерее лишь для того, чтобы в полнолуние выпустить грозди алых ягодок, похожих на тисовые, а затем увянуть, выбрасывая в плодородную, удобренную пережжёнными костями и свежей кровью почву семена? Сухие иглы, цветы и комочки застывшего сока горели-тлели в восточной курильнице. Щёки Нарциссы стали розоватыми от тепла и дыма.       У края ванны, прислонившись спиной к бортику, сидел Трэверс. Нарциссе было не странно видеть его в старой мантии своего мужа, сохранявшей ещё его запах. Это было естественным. Как и то, что Трэверс, хотя и был «существом среднего рода», как Гиббон, присутствовал при её купании. Для Нарциссы он был одним из двух её вечных конфидентов — такой разговорчивый, почти болтливый в обществе, но немногословный, печально-ласковый наедине. Некоторые мужчины здесь хорошо понимали женскую душу, и Трэверс был тем, кто знал её лучше всего.       Нарцисса, в отличие от матери Гиббона, никогда не желала окружать себя толпой приживалок, поклонников, домашних обезьянок и шутов. Либо так удачно сложились обстоятельства, что почти в самом начале своего жизненного пути она вдруг оказалась в кругу тех, кто должен был стать ей близок и дорог, либо она сама обладала странным влиянием на Пожирателей, делая любого, от Фенрира до Амикуса, преданным ей и притягивая тем самым к себе: тем, кого ещё привлекали женщины, она виделась то belle dame sans merci, то холодной душой северо-восточного ветра, то нежнейшей и мягкой женой одного из сильнейших здесь. Те же, кто отдавал предпочтение мужчинам, считали её надёжным, верным другом или же властной, но спокойной хозяйкой всего, что находилось у них перед глазами. — Драко предлагают занять пост Представителя Молодёжи в Визенгамоте, — сказала она негромко, удобнее усаживаясь в ванной — Да, я знаю, — тихо ответил ей Трэверс. — Местно давно вакантно, раньше его занимал Иоканаан Булстроуд. — Почему же он ушёл? — Трэверс…       Нарцисса тихо рассмеялась, от чего вода пошла волнами и лизнула её шею. — Ему уже под тридцать лет. Теперь он в оперной труппе при ВАДИ, даже помолвлен. — Вот это новости! — Трэверс так забавно поднял брови в удивлении, что Нарцисса засмеялась снова, а затем её улыбка вдруг погасла. — Я уверена, Драко займёт этот пост. Но есть одно условие, которое мне совсем не нравится: подчиняться Яксли. — Зачем ему подчиняться, если их интересы совпадают?       Нарцисса пожала плечами и опустилась чуть глубже в воду, стараясь при этом не намочить волосы, собранные в слабый узел на затылке. — Скажи, почему он так не любит моего сына? — вздохнула она, глядя в потолок, украшенный лепниной в виде пальмовых ветвей и огромных цветов. — Почему ты так думаешь?       Нарцисса только пожала плечами. — Мне кажется он никого не любит, кроме себя и Долохова. — Он с Драко обращается сурово, бывает груб, но он всегда не был эталоном вежливости ни для кого. Он привык считать, что мальчикам нужен, в большей степени, кнут, а не пряник. Впрочем, кому как нравится. — Яксли привык быть с теми, кто умеет наслаждаться одним кнутом. А Драко… — И таки снова не совсем так. Он тоже человек, а человеку несвойственно постоянно действовать силой. — Он мягок с Тео. — Тео — речь отдельная. Тео и Гиббон любят друг друга. Расстроить одного — расстроить другого. Знаешь, что Корбан не любит больше всего? — Нытьё? — Ну вот, знаешь. И он готов всё делать, чтобы вокруг него этого даже не слышалось. Тем более, Тео в таком состоянии, что все бояться на него дышать.       Какое-то время они сидели в молчании. — Вода, наверное, остыла, — предположил маг, увидев, что по телу Нарциссы прошла волна мурашек. — Знаешь, Трэверс, я не могу согреться.       Нарцисса со вздохом поднялась на ноги. Ее гладкое белое тело блеснуло влагой в огнях свечей. Она даже не попыталась прикрыть ни грудь, ни лишённый волос пах, зная, что Трэверсу до её наготы нет ни малейшего дела. А он тут же набросил на её плечи мягкое белоснежное полотенце, которое укутало Нарциссу почти до пят. Трэверс дал ей свою длиннопалую сухую руку, ощутил на ней вес женщины, капельки воды. — Мне тебя не хватало. Твоей восточной мудрости.       Трэверс улыбнулся шире, чем обычно, так, что показались его мелкие, ровные зубы. — Спасибо. — Я иногда думала — что, если ты начал седеть от того, что тебе доверяли свои тайны? — Это больше подойдёт Августу. Впрочем, ему чаще доверяют страшные секреты и кошмарные тайны. Но у нас других и не бывает, наверное? — Трэверс печально улыбнулся. — Тебе можно доверять и грустные. — Думаю, Август не обидится, если я временно буду слушать и те, и другие. Ему самому нужно помочь и послушать.       Нарцисса вышла из ванной, неслышно ступая по мягкому белому ковру. Госпожа Малфой занимала верхний этаж одной из четырёх башен Малфой-Мэнора. Ванная комната переходила в будуар, который был смежен со спальней. Во всех трёх комнатах её маленького царства господствовали причудливые сочетания голубовато-зелёного, светло-лилового и белого, но не ледяного чистого оттенка, а приглушённого, как жемчуг, цвета перьев белых павлинов. На пороге будуара Нарцисса сбросила на пол, прямо под ноги Трэверсу, полотенце с плеч, вновь оставшись полностью голой, за исключением ног. Оставляя едва заметные влажные отпечатки на полу, Нарцисса приблизилась к туалетному столику, на котором лежала её палочка. Полотенце взвилось в воздух и улетело в ванную. Направив палочку на ноги, Нарцисса так же избавилась и от мокрых чулок, обнажая белые, тонкие, может быть, слегка сухие икры и маленькие ступни с крохотными, едва заметными ногтями на слегка поджатых пальцах. Сев на мягкий, обитый серебристым мехом пуфик, она взяла со стола тяжёлую перламутовую баночку крема, достала заклинанием комочек плотной, пахнущей тропическими цветами смеси и, медленно двигая палочкой, принялась распределять его по ноге. — Ты ждёшь кого-то ночью? — спросил он осторожно. — Скорее всего, да, но кого? Не знаю. Надеюсь, это будет Драко. — Драко? — Да, он приходит спать со мной, когда ему слишком тяжело, — с плохо подавленным вздохом ответила Нарцисса. — Правда, не высыпаемся ни он, ни я — очень беспокойно спит и будит меня, а ещё постоянно пытается отодвинуть на край кровати. — Как и Гарри. — Что? — Нарцисса остановилась. — Он тоже неважно спит. Люциус мне сказал. — Трэверс, — женщина повернулась к нему лицом и продолжила процедуру, — ты же знаешь и понимаешь людей. Какой он, Гарри? — Гарри чем-то похож на меня в его возрасте, — легко, даже не взвешивая свои слова, заговорил Трэверс. — Так же нет родителей по их собственной глупости. Так же выбор, который изменил буквально всё в моей жизни. Только ему суждено быть вторым Властелином Смерти, а я… Ваш покорнейший слуга двух господ, — Трэверс слегка развёл руками. — В сущности, он несчастный мальчик, — Нарцисса не поднимала глаз от своих ног. — Помню, как я всё говорила Драко ему не завидовать, а теперь он и сам считает, что никому бы не пожелал такой судьбы. Меня даже не удивило, что Гарри сделал сегодня такую большую глупость. Казалось бы, напал на человека. Вроде бы и ожидаешь этого от него, но постоянно предпочитаешь считать его полностью… Как бы так сказать, в здравом уме? Или, наоборот, слегка не в себе? А знаешь, что меня больше всего удивляет, Трэверс? Что он, несмотря на то, что Повелитель уничтожил его старую жизнь, что все мы его так страшно напугали в прошлом году, он… Будто бы не помнит этого. Я его не понимаю, Трэверс, — с напором сказала Нарцисса, чувствуя при этом беспокойство. — Он меня даже немного, в нейтральном смысле, пугает. Даже сейчас — я знаю по себе, какого это, когда ты раскрыт перед всеми и каждый делает с тобой, что потребуется, и как стыдно потом, когда уже наказан, а все смотрят на тебя и довольно облизываются. А он принял это так спокойно… Почему? — Знаешь, отчего так? — задумчиво ответил ей Трэверс. — Оттого, что теперь он знает, что мы — его семья, и другой у него нет. Он нам доверяет, пусть и от отчаяния, от того, что отрёкся от всех, кто с ним был раньше, что теперь его статус балансирует между преступником и предсказанным мессией. Он начинает верить в то, что мы его не обидим. И здесь дело даже не в том, что Тёмный Лорд будет карать жестоко за это, но и в том, что мы сами хотим ему только хорошего. — У него никогда не было матери, — после непродолжительного молчания сказала Нарцисса. — Как думаешь, смогу ли я ей стать? — Сможешь. Ты — любовь его любимого, значит, что он точно уже относится к тебе тепло.       Нарцисса передвинулась с ног на живот и грудь, которая поднималась почти незаметно. Она вдруг опустила палочку и её глаза встретились с глазами Трэверса, почти чёрными в полумраке. Пару мгновений они слушали тишину, в которой, как искорки, проскальзывали невысказанные мысли друг друга. — Но ему нужно время, — сказала она мягко. — И время придёт, — уверенно произнёс Трэверс ей в ответ.