Юные бьются в ноябре

      Вдох.       Удивительно, но я сижу неподвижно, не считая дрожи в руках. Твердый монотонный голос теряет громкость, сливается с отдающим в ушах сердцебиением и наконец утопает в нем. Сдавленная рука на шее не мешала дышать так, как застрявшее в горле «нет».       Вдох.       Я смотрю на шевелящиеся губы судьи и не слышу ее. Высоко поднятая голова, презрительный взгляд на листы бумаги в руках — у нее на лице написано, как противно озвучивать мое неизбежное будущее. В голове эхом отдаются отрывки приговора, самые главные и самые страшные.       Вдох.       Мама прикрывает рот ладонью, сводит брови, готовясь заплакать. В ссутулившуюся спину врезаются надменные взгляды присяжных. Тихий, полный позора обряд вычеркивания из общества порядочных людей.       В реальность возвращают ощущения, схожие с ударом под дых. Подступившие слезы жгут под веками, в груди горит от возмущения. Вот как ощущает себя невиновный человек... Тот, кто на годы, если не навсегда, обретает клеймо изгоя.       Обмякшие ноги не дают встать со скрипучей скамьи. Тьма рождается из ряби в глазах, стремительно съедает пространство вокруг, начиная от дальних стен и заканчивая прозрачным стеклом клетки, и в конце концов заполоняет все целиком. Легкие отказываются наполняться воздухом, выталкивают его обратно с убогим гортанным хрипом — будто у брыкающегося из последних сил висельника. И, словно висельник, я задыхаюсь. Съезжаю со скамьи на холодный кафель, падаю на него, не в силах противиться отрывающей от реальности темноте.

***

За месяц до этого

      Аромат яблочного пирога врывается в комнату, как раз когда я лениво потягиваюсь на кровати, успев отложить телефон на тумбу после двухчасового непрерывного залипания. На лице проступает слабая улыбка предвкушения: незначительный повод побыть в хорошем настроении после часов подавленности после школы. Причина, по которой вечернее однообразное и невкусное одиночество ненадолго прервется (я готова стерпеть то, что не совсем так, как хотелось бы).       Я медленно поднимаюсь с кровати и по привычке бросаю телефон в карман черного худи. Наспех завязываю волосы в небрежный хвост и, выскользнув из комнаты, спускаюсь по скрипящим ступенькам.       На кухне, как и ожидалось, застаю маму за разрезанием пирога. Она тут же оборачивается, услышав мое приближение. Бросает через плечо:       — Проголодалась?       — Угу.       Безмолвно бросаю на тарелку самый маленький отрезанный кусок и приземляюсь за стол.       Мама садится напротив медленно, будто опускается на иглы; смеряет меня тяжелым взглядом с привычной искрой надоевшего сочувствия.       — Возьми еще, — бормочет, — бледная вся, худая... Никак вес не наберешь.       — Потому бессмысленно.       Пирог по ощущениям сделан из раскаленного масла. По крайней мере, язык обжигает достаточно, чтобы под мамино «не спеши», которое успешно игнорируется, я продолжила пережевывать первый кусок со скривившимся лицом.       — Как в школе дела? — Невинный и негромкий вопрос, но затянувшуюся нить молчания разрезает ножом, не то что ножницами. — Как Руди?       — Нормально. Ушел на день рождения к Лестеру.       — Значит, сегодня гулять не пойдете? — Как будто надежду ребенка не оправдали, ей-богу. Больше собственной дочери озабочена ее досугом.       Воздерживаюсь от закатывания глаз.       — Очевидно, нет.       Мысленно благодарю ее за теперь молчаливые сокрушения о том, что в моем круге общения только один человек, о котором она не слушает с недоверием, несмотря на отчаянное желание видеть меня в окружении ровесников почаще.       — А ты почему не пошла?       Буравлю взглядом край тарелки, где не хватает маленького отколовшегося кусочка фарфора.       — Не моя компания. Я говорила.       — Ну и правильно, — довольно выпаливает. — Побереги себя. Бог знает, что у них на уме.       Не слышу порцию нравоучений и облегченно выдыхаю.       — Взглянуть на Руди — идеальный парень. — Рано, блять. — Плохо, что в школе больше нет таких. А то водится, с кем попало...       Большой кусок с трудом проходит через горло.       — К Руди много кто тянется. Он человек такой.       — Ни за что не поверю, что он похож на остальных.       — Не похож, — почти отрезаю, — но никто не идеален, и он это признает.       Мама снисходительно усмехается.       — Как скажешь. Но свести плохое на нет возможно, справляясь со сложностями воспитания. Поймешь, как будут свои дети. — Разочарованно вздыхает и утыкается в тарелку. — Правда, вот уж не знаю, получилось ли это у меня.       Относительно прочное две секунды назад стекло терпения с легкостью лопается. Оставшаяся во рту долька яблока превращается в пластик, горечь во рту печет похлеще первого куска, от которого язык еще зудит.       Мама ест, как ни в чем не бывало. Как ни в чем не бывало в очередной раз проигнорировав неоднократные просьбы оставить шутливо-язвительные обвинения.       — Ну да, — выплевываю, — я же плохая.       — Не плохая! Но если бы не упрямилась, то мы бы не ссорились.       — Ты не думала, что сама делаешь хуже своими советами и запретами? Я о них не спрашивала, нет?       Она бросает на меня быстрый взгляд и снова опускает его; от улыбки на лице следа не осталось, только щеки рдеют. Уже жалеешь, мама?       — Да уже не запрещаю. Все без толку.       — И как? Я шарахаюсь по городу в горячке? Цепляю болячки через секс?       — Тейлор!       Имя рикошетит от стен. Мама смотрит на меня теперь с таким уже привычным для этих темных глаз осуждением, стискивает челюсть до выступающих желваков; выпачканная в крошках рука сжимается в кулак.       — Что — «Тейлор»? Не хочешь признавать, что я отлично защищаю себя от дерьма?       — Не реагировать и уходить — вот лучшая защита, а не кулаки. Если хулигана с ножом встретишь, тоже в драку пойдешь?       Господи.       — Делать мне больше нечего.       Она самодовольно пожимает плечами. Медленно ступает по осколкам терпения, с упоением крошит его сильнее.       — Кидаться с кулаками на человека с ножом — чистое самоубийство, — почти кричу, как отчитывающий ребенка (который не хочет понимать) взрослый. — Не сравнивай несравнимое.       — Пререкаться с другими, по-твоему, хорошая идея? Затаят обиду — и будут мстить. Подставить могут, а законы нынче все строже. Давно могла бы уже попросить Руди поговорить с мальчиками.       Я роняю пирог обратно на тарелку.       — Знаешь, я не удивлена, что ты ляпнула это. — Не даю ей возразить, заставив так и остаться с открытым ртом. — Нет, мам! Ты меня не слушаешь. Никогда. Руди пришёл после того, как эти черти угомонились. А ты только пальцем грозила им, как детсадовцам, и ни хера достойного не сделала за все время. Молчала бы по твоим советам — давно бы вздернулась.       Ее кусок с глухим стуком падает на тарелку.       — Ты думаешь, мне в удовольствие было приходить к директору из-за твоих драк?       Охвативший тело жар заставляет меня вскочить. Мама вздрагивает, а я, размахивая руками, срываю голос:       — А мне в удовольствие было рыдать в одиночку и все самой решать, пока ты в сторонке отсиживалась? Тебе бесполезно объяснять, что они понимали только силу.       — Сядь сейчас же! — Ее рука дергается, но стука по столу не происходит. — Я пыталась вразумить тебя, как и сейчас!       — Уверена, что меня надо? Ты портишь каждый вечер, не я. Ты попрекаешь меня тем, что я не мямля, в отличие от тебя.       Она раздувает ноздри.       — Тейлор, прекрати немедленно! Агрессия до добра не доводит, а ты ее из школы в дом принесла.       — Потому что ты не делала то, что должна была. Сама виновата. Пожинай теперь, на!       — Я тебя не так воспитывала! Хочешь закончить, как отец?       В давящей на голову тишине мама буравит меня выжидающим взглядом — таким, что мой недоеденный кусок хочется швырнуть ей прямо в побагровевшее лицо. Вместо этого тарелка шумно проезжает по столу и останавливается у самого края.       — Ты воспитывала меня тряпкой. Я предотвратила собственную бесхребетность. — Подлетаю к двери и бросаю через плечо: — Спасибо за изгаженный вечер.       Под врезающиеся в спину упреки вперемешку с блеющими просьбами вернуться я выхожу под моросящий дождь; сразу сворачиваю направо и без оглядки прохожу по желтеющему газону, прежде чем ступить на тротуар и наконец услышать грохот захлопывающейся входной двери.       Уже на приличном расстоянии от дома я сбавляю темп и прячу руки в карманы, бесцельно щупая телефон. Хотя на улице холод, не обычный для середины октября, меня потряхивает вовсе не от него. Привычный путь мозолит глаза, подпитывая злость и обиду, подкидывает воспоминания о предыдущих уходах из дома и всех брошенных вслед за все время самых обидных словах матери вместе с требованиями вернуться.       Ее недовольное лицо маячит перед глазами, упреки без остановки звенят в ушах, как заезженная пластинка.       — Достала.       Последняя ее фраза заседает в голове ржавым гвоздем, медленно тянет за собой из глубин памяти воспоминания о голосе отца — утратившим четкость, но не твердость, какую я слышала каждый день десять лет назад.       От наплывшей горечи сжимаю кулаки до ноющей боли. Скребу зубами, сжимаю челюсти, как перед дракой в младшей школе. Не сдерживая слезы, вслух матерю мать.       От ее тонкого голоса хочется сделать одно из двух: ударить либо обнять. Но в конце концов все заканчивается хлопком двери и моим возвращением через несколько часов — как правило, до ночи, но когда она уже в кровати. Заходишь и гадаешь, продолжит храпеть или проснется. Если второе, то этого взгляда не избежать; он уже будет не злой, а затравленный, но все еще до скрежета зубов бесящий.       Слабая, бесхарактерная дура. Мать, жалеющая дочь, но не способная ее защитить. Единственного, блять, члена семьи.       Пальцы сильнее сжимают телефон. Впервые за непрерывную ходьбу тоска от одиночества слишком ощутимо просачивается сквозь гнев. Идея позвонить Руди назойливой мухой кружится в голове. Вариант отвлечь лучшего друга посреди бурного вечера, какими славятся вечерники у Лестера и его ближайших товарищей, сначала уверенно отвергаются. Но, пройдя еще немного и сильнее ощутив себя изолированной от всего на свете, я в конце концов набираю его номер.       Руди будто ждал моего звонка: спустя один гудок от спокойного и такого родного голоса на сердце моментально теплеет. Боже, да даже идти проще.       — Тейлор?       — Руди, прости. — Прочищаю горло. — Ты можешь встретиться со мной?       Молчание. Задумчивое. Тихие басы на том конце провода все равно стучат по трещащей голове.       — Что-то случилось?       — Случилось. Мать опять мозги поимела. — Голос дрожит, предвещая новые слезы. — Руди, мне плохо, я хочу вздернуться. Пожалуйста!..       Ритмичная музыка перебивается шумом возни.       — Ты где?       Я чуть не вздыхаю от облечения.       — Иду в сторону стройки.       — Жди там. И не делай глупостей, прошу тебя.       После его сброса трубки в подступившей истерике сую руки обратно в карманы и ускоряюсь. Добираюсь до брошенных строительных развалин быстро; прохожу по тропе к грудам щебня и сажусь на одинокое бревно возле нее.       Каждый камешек здесь напоминает об остальных вечерах, когда я приходила сюда в истерике. Кладбище всех моих проклятий в адрес матери, которые она никогда не услышит. Радует, что здесь было не меньше душевных вечеров с Руди, когда мы изливали души друг другу, пусть даже после моих домашних войн.       Вздохнув, опускаю взгляд и в нетерпеливом ожидании сминаю ткань худи. В реве одиноких машин за спиной ищу отчетливый бег. И когда, наконец, улавливаю его, немедленно оборачиваюсь.       Бегущая фигура Руди уже рядом — так близко, что слышу его тихое:       — Тейлор.       Родное прикосновение к плечу (еще до того, как он садится рядом) сметает постепенно возвращавшееся самообладание. Без слов плачу в голос, падаю на грудь своему спасению, впиваюсь пальцами в его крепкие плечи. Руди сочувствующе вздыхает, приобнимает, гладит ладонью по волосам. Когда собираюсь с силами, молча слушает мой подробный пересказ ссоры, прерывающийся всхлипами. Как и ожидалось, я успокаиваюсь только после исповеди.       — Главное, что тебе чуть лучше сейчас, — заключает Руди.       — Твое присутствие рядом — лучшая помощь, — говорю в нос. — Прости еще раз, что дернула.       — Алкогольные фонтаны не идут в сравнение с твоими слезами, Тейлор.       Осторожно разорвав объятия, кладу голову ему на плечо.       — Побудешь со мной?       — Спрашиваешь. Но потом придется проводить тебя до дома.       Губы поджимаются в отвращении. «До дома».       — Не хочу сейчас домой. Хочу с тобой говорить.       — Мы и говорим, разве нет?       Я не отвечаю.       Мы сидим молча некоторое время, разглядываем несмело светящиеся звезды между неохотно открывающих ночное небо огромных туч. Не говорим, но говорим, как Руди это называет. И так бывает только с ним.       — Как ты меня терпишь? — спрашиваю, не глядя на него. И чувствую, что он хмурится.       — Я не терплю тебя.       — Просто не верится, что ты понимаешь меня лучше моей матери. Держу пари, она уже давно считает меня последней тварью на све...       — Эй, — строго одергивает он, — ты не тварь. Слышишь?       Я снова не отвечаю.       — Я понимаю, что ты захочешь послать меня, но повторю в девяносто девятый раз: твоя мама волнуется. — Его рука медленно поглаживает вверх-вниз мое плечо. — Методы странные, моя тоже долго грешила...       — Было бы легче от этого, я бы не позвонила тебе.       Руди понимающе кивает.       — Самое простое решение — дожить до выпуска. Уедешь в колледж — и будет тебе свобода.       Сердце неприятно щемит. Настроение портится еще сильнее, как и при любом упоминании учебы после школы. Я пытаюсь приглушить неприятные покалывания в груди и поднимаю взгляд на лицо Руди.       — Ты точно поедешь учиться на север? — выталкиваю через горло, болезненно сдавленное бесполезной надеждой.       — Еще в раздумьях, — сухо отвечает он. — Скорее всего, да.       Я проглатываю все возражения. Взглядом изучаю медленно умирающую траву под ногами, слушая дыхание Руди. Будь мы далеко друг от друга, даже созвоны по выходным легче не сделали бы.       Он встряхивает головой.       — Тейлор, прости, сейчас не лучший момент. Я из-за этого утром с отцом поругался.       После ненадолго повисшей тишины почти до хруста сжимаю собственную кисть.       — Просто ты единственный, с кем мне хорошо.       От добродушного фырканья становится только больнее.       — А мне-то как хорошо. Буду стараться навещать тебя.       Разочарование сильно укалывает, несмотря на то что мы уже не раз говорили и потому прекрасно понимаем: уговаривать лучшего друга остаться против его воли — бесполезно и невероятно эгоистично.       Я отвожу взгляд, пытаясь мириться с будущим расставанием.       — Расстроилась?       Готовая снова расплакаться, молчу. Руди с силой прижимает меня к груди. Я больно закусываю губу и с жадностью обхватываю его за спину.       — Прости, — дышу ему в плечо, изо всех сил сдерживая чувства. — Я так не хочу быть далеко.       — Мы рядом, пока помним друг о друге. — Он легонько хлопает меня по плечу: — А такую фурию в жизни не забудешь. Только будь осторожна, ладно?       — В чем?       — Во всем. Знала бы ты, с кем в общежитии мой брат делил комнату.       Я закатываю глаза.       — На секунду показалось, что рядом мама, а не ты. Руди, я могу постоять за себя в адекватных пределах. Драки не запрещены.       — Пока. А то мало ли, расстреливать на месте будут, — полушутливо поправляет он. — Сама знаешь, как строго со всем сейчас.       Воспоминания об отце снова кусают мозги. Я отвожу взгляд и встряхиваю головой.       — Ладно, хватит. Давай сменим тему.       Он пожимает плечами, когда за нашими спинами вдруг раздается противное гоготание издалека. Вслед за Руди я оборачиваюсь на звук.       По пустому тротуару неторопливо вышагивают — нет, плетутся — три мужских силуэта, у каждого из которых в руке по поблескивающей бутылке. Можно даже не присматриваться, ибо я за километр узнаю эти очертания волос и голоса. К сожалению.       Тема появляется сама.       — Они следили за тобой?       — Вряд ли.       Не могу разобрать, о чем они говорят, но голоса даже с расстояния подшвыривают тревожное предчувствие; будто испытывают выдержку.       — Нарвутся на полицию, как думаешь?       — Лишь бы меня не втянули, — недовольно бормочет Руди, — иначе вопросы уже к четверым будут. Я успел немного выпить.       В свете фонарей над ними видно, как сильно ярко-красное худи Лестера смято на животе. Мартина выдают торчащие ежом волосы и сплошь черный прикид, а Джека — походка с широким размахом рук и обляпанная видной даже отсюда какой-то гадостью уже не белоснежная футболка (и не мерзнет, сволочь).       — Свиньи, — вырывается у меня. — Исправительные работы плачут по ним.       После очередного глотка из бутылки Лестер, будто услышав мои мысли, оборачивается в нашу сторону; что-то бросает товарищам и неуклюже разворачивается с громким: «Руди, твою мать», от которого глаза непроизвольно закатываются. Пьяные тела вышагивают прямо к нам.       — Я еще занят, — орет им Руди и прижимает меня к груди покрепче, — возвращайтесь. И хватит гулять с бутылками!       — Ты там с кем?       Беззаботный тон утопает в смешках.       — Опять Мур в жилетку плачет?       Я с надеждой смотрю на Руди. Будто он может что-то сделать.       Словно актер на сцене, первым перед нами выходит Джек. Останавливается, одаривает пренебрежительным взглядом и упрекает полушутливо:       — Не стыдно отбирать гостей у именинника?       Он близок достаточно, чтобы на пятне на его футболке можно было увидеть многочисленные мелкие крапинки, в которых узнаю кусочки еды. Усилиями отгоняю мысли об их возможном происхождении. Все же морщусь в отвращении и рычу сквозь зубы:       — Руди мой лучший друг, если ты забыл.       — И мой, — подает голос Лестер, вставая рядом с товарищем, — а еще сегодня он — мой гость. Так что поимейте уважение, мадам.       Я вцепляюсь пальцами в приобнявшую меня руку, чем вызываю смешки у пьяной компании.       Мартин громко отхлебывает из бутылки и указывает на меня пальцем:       — А она так и будет шарахаться выпивки?       — Бери ее с собой, если именинник не будет против, — бормочет Джек и хлопает товарища по плечу, — хоть развлечется по-человечески.       — Разберусь. Возвращайтесь, сказал же.       Лестер театрально поднимает брови и в притворном удивлении обменивается взглядами с дружками.       — Руди, расслабься, — беззаботно говорит Мартин, — мы просто ржем над ней, вот и все.       Я стискиваю зубы. В груди поднимается злость и давно забытое предчувствие приближающейся драки.       — Поржали? — рявкаю громче, чем хотела. — Свободны.       Именинник хмурится, его тон снижается до недоброго бормотания:       — Я, конечно, сегодня в прекрасном настроении, уважаемая, но у моей доброты есть лимит.       — Отвали от нее. Я вернусь, сказал же.       — А то что? Испортишь мне праздник, брат?       Руди стискивает челюсть.       — Ты так реально пробкой полетишь на исправительные.       — А вы че, жаловаться собрались?       Но я не хочу драться. Не сейчас, не сегодня. Лучше вытерпеть редкие претензии вперемешку с жалостью от матери перед единственным другом.       — Руди, уходим.       Вскакиваю на ватные ноги и беру его за руку. Тащить не приходится: он сразу встает и идет уже чуть ли впереди меня, пока мы удаляемся к тротуару под улюлюканья.       — Напрасно я сомневался, что ты тряпка, — бросает Лестер вслед.       С саднящим горлом кричу ему через плечо:       — А мы не сомневались, что ты мудье.       На мое «Не сегодня. Не сейчас» вселенная плюет с высокой колокольни. Под присвистывание Мартина чертыхающийся Лестер стремительно подходит к нам со спины.       — Куда пошла?       Сердце в животном испуге подскакивает, застреванием в горле сбивает дыхание и лишает дара речи; только губы шевелятся в жалобном «Руди», когда он круто поворачивается к имениннику и закрывает меня собой. Лестер шумно сплевывает и делает шаг ему навстречу, еще не касаясь его груди своей:       — Тоже хочешь получить?       — Руки чешутся в день рождения?       Лестер стоит будто в нерешительности несколько секунд, глядит на друга — на моего лучшего друга — и на удивление сильно для пьяного тела толкает его в грудь. Руди врезается спиной в меня, удерживает равновесие; молча и неподвижно смотрит на него и в конце концов бросается в ответную атаку.       — Руди! — Они сцепляются в остервенелой драке, сгибаются над землей, силясь повалить друг друга. — Госп... Отвалите!       Я не успеваю вмешаться: передо мной снова появляется Джек. Рефлекторно отворачиваюсь из-за тошнотворной вони от мешанины на его футболке, чем он успешно пользуется и мягко отпихивает меня подальше.       — Остынь, женщина.       — Пошел к черту! — Хочу его обойти, но он впивается в мои плечи, больно стискивая. В глазах напротив искрит злорадство; в голосе — азартное обещание худшего:       — Он просто извинится.       — Есть, за что? Уйдите на хер отсюда!       Упреки и оскорбления пролетают мимо ушей: реальность встряхивает обеспокоенный и болезненный вскрик Руди.       Он зовет меня, пока я не могу увидеть, что с ним. Джек утаскивает меня все дальше.       Ужас и резкий прилив сил открывают второе дыхание; моя нога с силой врезается в пах Джека, выбивая протяжный стон с врезающимся мне в лицо перегаром. Вырываюсь из ослабевшей хватки и несусь на помощь.       Закаленный школьными драками Лестер грубыми рывками волочет по земле уже побитого Руди, который никак не может встать на ноги; Мартин вальяжно наворачивает круги рядом с двумя бутылками в руках. Он не успевает обернуться ко мне. Я бросаюсь на него со спины; хватаю за черную куртку, грубо оттаскиваю к тротуару. Сильным толчком отправляю его, чертыхающегося, на землю.       Выскользнувшие из рук бутылки разбиваются об асфальт. Я хватаю оказавшуюся поблизости «розочку» и разворачиваюсь к Лестеру.       Мое сердце падает: Руди не сопротивляется граду ударов в грудь. Скрыть ужас в голосе я даже не пытаюсь:       — Убрал руки от него!       Лестер останавливается, вызов в глазах не исчезает.       — Нас на исправительные, а тебя в изолятор. — Он указывает на стекло в руке: — Убери эту эту херню.       Грудь сдавливает от возмущения. Я сильнее стискиваю горлышко.       — Остановите эту бешеную, вашу мать, — орет он парням и утаскивает Руди к кустам.       Джек медленно встает, с болезненным и мстительным выражением лица потирает пах и косится на уже вставшего на ноги Мартина. Тот ступает по разбросанным осколкам, подбирает оставшуюся от второй бутылки «розочку». Шатающимися походками оба направляются ко мне — неспешно, почти предупредительно.       — Против двоих парней попрешь, дура? — рычит Мартин и бросает другу: — Держи ее.       В панике размахиваю стеклом перед собственным лицом. Пугливо оборачиваюсь на надрывный кашель очнувшегося Руди; замираю, видя, как Лестер с остервенением пинает его в голову.       Подлетевший Джек с силой толкает меня к кустам. Вскрикнув, удерживаюсь на ногах. Отскакиваю в сторону, чудом избегая удара ногой в живот.       Он не перестает преследовать меня. Мартин волочится следом, вертя горлышко в ладони.       — Иди сюда, твою мать.       Я срываюсь с места и несусь к Лестеру, готовая резануть его по руке. Вцепившаяся в запястье крепкая рука тянет меня обратно. Ладонь с «розочкой» по инерции описывает круг и врезается в мужское плечо.       Джек тут же вскрикивает. Хватка ослабевает, как и минуту назад. На рукаве куртки красуется сильный разрыв. Не дожидаясь действий Мартина, с озверевшим видом снова бежит на меня и замахивается кулаком.       Я пригибаюсь, в испуге направляю стекло на его живот.       Чавк.       Стремительное падение на холодную умирающую траву оказывается фантомным. Я стою на ногах. Да... Стою. В оборонительной позе, не чувствуя руки. Не чувствуя ладони, которая сжимает «розочку» с потемневшими стеклянными сколами.       Осознание подбирается медленно — так же медленно, как перед моим размытым взором пошатывается согнутый пополам Джек. Странной формы тени веток деревьев на его руках обретают свои реальные очертания кровавых брызг; в размазанных пятнах еды на футболке различается расползающееся алое пятно. Держась за живот, приседает у застывшего в ужасе Мартина. Корчится от боли и осыпает меня последними проклятиями. Больше не рычит, а стонет.       Реальность ломается в голову, как в запертую дверь, призывая прийти в себя. Трезвость тяжелым ударом, без секунды нежности приводит меня в чувства.       Кровь дождем стекает с трясущихся пальцев на траву. Я ранила человека.       Мне конец.       И конец приходит скоро — кидается на спину, мотает из стороны в сторону, словно марионетку, лишает равновесия и норовит повалить. Размытость и неизвестность с грохотом взбадривают; толкают тело, освобождают из крепкой хватки, пока в плену цепких пальцев не остается лишь кисть руки.       — Делайте что-нибудь!       Эхо крика — шум поблизости, глухой и неразборчивый; есть только я и непростительно сильный для пьяного состояния Лестер. Все каруселью крутится перед глазами. Вот только я все равно вижу неподвижного Руди с окровавленной головой.       Рука не слушается меня, действует сама — «розочкой» рассекает воздух перед озлобленным лицом и в конце концов царапает щеку. Глубоко настолько, что кровь смачивает порез и струится по щеке тонкой рекой.       Лестер отворачивается и болезненно рычит. Звенящее в беспорядочных взмахах стекло врезается в левую сторону его шеи.       Пальцы отрываются от моей руки. Его ладонь врезается в шею вокруг разрыва, окрашиваются льющей как из ведра кровью. Лестер шатается и захлебывается в крови, пока наконец в конвульсиях падает на землю.       Я поднимаю взгляд на остолбеневшего Мартина, который стоит уже неподалеку от распластанного на земле Руди. Рука с «розочкой» заметно трясется, однако он не стоит на месте, а осторожно, но угрожающе подходит.       — Тебе конец, сука.       И он машет стеклом далеко от меня. Я удачно набрасываюсь на него сбоку и отвожу его руку в сторону. Он молниеносно цепляет меня за предплечье свободными ладонями. Сцепившись, без шансов драться стоя мы валимся на землю. Остервенело бью его в запястье и отбрасываю его «розочку» подальше.       Мартин с рыком сбрасывает меня с себя, садится мне на живот. Я намертво стискиваю горлышко и целюсь в нависшее надо мной лицо.       Мужской крик режет уши. Его ладонь хлопает правую часть лица, окрашиваясь стекающей из глаза и падающей мне на лицо кровью. Я попала ему в глаз.       Его свободная ладонь падает на мою шею, с силой сдавливает. Хватаю его запястье прежде, чем цепкие пальцы начинают душить меня. Оторвавшаяся от поврежденного глаза рука шарахается по траве в поисках моей кисти с «розочкой».       Бешеный взгляд напротив пробирает до мозга костей. Я слышу, как скрипят зубы. Дышать все труднее. Хватка не ослабевает.       Я собираюсь с последними силами.       Кряхтя, поднимаю собственную отяжелевшую руку и целюсь ему в щеку. Давление на мое горло усиливается. Дрогнувшие пальцы вонзают стекло в шею Мартина.       Фонтан горячей крови забрызгивает мои руки, одежду и лицо. Пальцы отпускают шею. Мартин грохается рядом со мной. Я делаю долгожданный вдох и заливаюсь кашлем.       Фонарный свет на листьях растворяется в ночной мгле, превращается в многочисленные блики. Моя голова падает на правую щеку, пачкая ее кровью и остатками пролитого алкоголя. Шум в ушах заглушает булькающие звуки захлебывающегося Мартина, его застывшее лицо с распахнутым в ужасе глазом предстает крупным планом. Пульсирующая струя вырывается из вспоротой шеи, забрызгивает мои лицо и одежду; сталкивает с глубоким осознанием: я только что убила.       Жар со всего тела подкатывает к голове и нещадно обжигает ее, словно в печи. Сильный спазм посылает горечь к горлу. Я переворачиваюсь и приподнимаюсь на локте, прежде чем меня вырывает на окровавленную траву.       С прерывистым дыханием утопленника я приподнимаюсь на четвереньки и пытаюсь оглядеться. В метре от меня распластался Лестер с залитыми кровью шеей и воротником худи. Лежащий неподалеку Джек бесшумно перебирает ногами. Остатки еды на его животе перекрывает кровь.       А потом я вижу Руди.       Мир вновь сотрясается. Играется со светом и тенями, запахами, шумом — всем, что ощущаю, не размывая перед глазами только образ тела. Я на трясущихся конечностях подползаю к нему; отбрасываю черные волосы со лба, заключаю в ладони ледяные щеки. Поворачиваю застывшее лицо к себе, нащупываю точку пульса на шее.       Я его не чувствую.       Голова выскальзывает из ослабевших пальцев и падает обратно. Истошный вопль разносится по округе. Мой лучший друг убит. Убит Лестером, которому я вспорола горло, как и Мартину. И только Джек, сволочь с обблеванной футболкой, держится за окровавленный живот, не в силах подняться.       Громко рыдая, трясу Руди за плечи, зову его. Будто ответ последует, и эти закрытые навсегда глаза откроются. Имя звенит в ушах, превращаясь в эхо. Реальность вокруг исчезает. Меня не отрезвляет даже мощный толчок в спину и чья-то мощная рука, придавливающая меня к вымазанной в крови траве и заводящая руки мне за спину.