Sweater weather

Снежинки кружатся в вальсе, сыпятся ворохом конфетти, в волосах твоих путаются. День вьюгой завывает — уюта предрождественского нет. Вакатоши томится каникулярной пустотой, словно мир замер, затаив дыхание в ожидании чего-то нового. Он сам не понимает, чего ищет: перемен, движения или, может быть, ответа на невысказанный вопрос. «Я тебе хоть каплю нравлюсь?» Вопрос этот между вами зреет давно, и ему кажется, что именно этот свитер — уютный, тёплый, чуть шероховатый на ощупь — как-то странно связан с чувствами к тебе. Это был его тебе подарок. Шуршит оберточная бумага в мелкую елочку, пальцы грубые перевязывают нежно ленту красную, стягивают в узел. Сердце волейболиста зря трепещет в болезненном неведении: он увидел тебя в этом свитере вскоре. Румяную, приглаживающую бережно воротник. Это был твой ему безмолвный ответ. «Да, ты мне нравишься». ~~~ Ты стала ему громом среди ясного дня, снегом на голову, ножом в спину. Вакатоши никогда не верил в силу виртуальных разговоров, и к приложениям для знакомств относился скептично. Не удосужился даже поставить нормальную фотографию на аватарку. Ты долгое время лицезрела его затылок, и открыто ему смеялась в сообщениях, что, наверное, у серьезных парней это в базовых настройках ставить не самые удачные фотографии. Разговоры были короткими и сухими, но они продолжались. Как возлюбленного ты его и представлять не стала. Хороший интернет-друг. Не более. Первая встреча была неловкой. То было даже не свидание: вы случайно столкнулись у кинотеатра. Ресницы твои мокрые, на щеках блестят слёзы, и ты виновато прячешь красные глаза. — Привет, Ушиджима. — шепчешь, варежкой утирая колючие слёзы, а он возвышается над тобой в смятении. В другое время тебя пробрало бы смущение, но слезам твоим в тот день была причина, и ты их не стыдилась. У Вакатоши в груди что-то кольнуло: то стрелой насквозь пробил его сердце короткий, но сильный импульс. Неважно, фильм ли стал причиной твоей печали или что-то другое, единственное, что понимает волейболист: слезы твои это признак уязвимости. Ничего не спрашивает, просто молча поднимает капюшон твоей куртки, словно укрывая от всего мира. Кутает в шарф неловко, утирает большим пальцем бусины слёз, что застыли хрусталем на холоде. Сердце его не железное, видеть тебя плачущей — особое испытание. Это было не свидание, но это Ушиджима провожал тебя до дома. Это он сжимал твою руку поверх мокрой от слез варежки, а не тот мальчик, что разбил тебе сердце в тот холодный день декабря. Вы шли молча: тебе не хотелось говорить, а Вакатоши попросту не знал, что сказать. Но благодарность уже теплится в твоей груди — молчать в одиночестве не было так больно. — У…увидимся, Ушиджима? — Увидимся. ~~~~~ Год прошёл незаметно. Сближение ваше тоже. Теперь уже и не ясно было, кто он тебе — друг или нечто большее? Ты не пропускала ни единой его игры, на трибунах во весь голос скандируешь: — Вакатоши! Ты лучший! И ты говорила свою правду. Он слышал тебя — и этого ему было достаточно. Сконцентрированный на игре, серьезный, а после матча сияет смущенной улыбкой. Вакатоши сначала отделывается скупым поцелуем в макушку, но потом, уступая неведомому чувству, благодарно зарывается в твои волосы. Его дыхание тёплое, немного сбившееся от эмоций, и в этот момент ты чувствуешь, что он уязвим — только для тебя. ~~~~~~ На летнем фестивале вы впервые целуетесь под фейерверками. Ты в юкате, лёгкая, как облако, и он не может отвести взгляд от твоей улыбки. Вкус твоих губ — клубничное моти — останется с ним на всю жизнь. Ему хотелось тебя сжать крепко, умереть на месте от переполнявших чувств. Но ты смущена, а о поцелуе на следующий день упорно молчишь. Будто бы и не было ничего. «Я ничего для нее не значу? Наверное, я ей не нравлюсь». ~~~~~~ У вас уже есть свои маленькие традиции. “Штрафной поцелуй” — смешное, но трогательное наказание за любой проигранный спор. Слишком рискованная традиция для обычных друзей, но вы почему-то ей следуете, прячась ото всех за дальними шкафчиками, пока он целует тебя, вжимая в стену. И ты так трогательно рисуешь его, выводишь гуашью вязкой на белой бумаге сталь в его взгляде, руки, которые так нравятся. Его это смущает: касается твоей ладони, вы оба отводите взгляды, и между вами повисает уютное молчание. ~~~~ Полночные разговоры пьянят — есть в них некая тайна. Наедине сплетаются ваши голоса, а образы в голове самые живые. Ушиджима борется с собой, держится, как утопающий за соломинку, на тонкой грани сна и бодрствования. Его голос тяжелеет, словно слипшиеся ресницы, а в интонациях звучит тихое, почти сонное поражение. — Спокойной ночи… — И тебе! Ты первый повесь трубку! — Ну ладно… Его голос, словно нитка, на которой держится сон, всё слабее, пока не рвётся тишиной. И она заполняет пространство, но не давящая, а уютная, обволакивающая — так всегда случается после ваших разговоров. Ты уже собираешься отложить телефон, как слышишь тихое, размеренное сопение. Он не повесил трубку. Ушиджима уснул, оставив часть себя на линии, словно в этом жесте была его особая доверчивость. Ты сидишь с телефоном в руках и чувствуешь, как сердце твоё теплеет, как будто ночь подарила вам маленькую вечность. ~~~~~~ Вакатоши неуклюж в проявлении чувств. Порой кажется, что эмоции даются ему с трудом. Со скрипом выводит на холсте ваших отношений какую-то неловкую заботу, теряется: взять тебя за руку или приобнять за талию? По итогу совмещает оба действа воедино. Вы долгое время друзья, но не скоро становитесь возлюбленными. На признания ты молчишь — сердце боязно отдавать вновь в чужие ладони, но понимаешь — ты не можешь больше обманывать его и себя. ~~~~~~~ Твой друг не умеет танцевать, но под фонарем, что светит вместо Луны, он приглашает тебя на вальс. Его руки осторожно ложатся на твою талию, шаги робкие, но от этого — ещё более нежные. Перебарывает свою деревянность, внезапно скользя в плавном движении с тобой. Это мгновение — как тихая клятва. И это ваше второе Рождество на двоих, и это ты такая трогательная в его подарке. — Ты мне нравишься, Ушиджима. — Ты мне сильней.