Дар убеждения

      Белль за недолгое знакомство с Лайтером понимает многое.       Она понимает, что, несмотря на жизнь, полную битв и опасностей, он сам — удивительно спокойный человек, любящий умиротворённую атмосферу, тихие места и неторопливые фильмы.       Она понимает, что Лайтер — самый заботливый, самый неравнодушный к окружающим из всех, кого она когда-либо встречала. Хотя сам Лайтер явно с ней не согласится.       Она понимает, что меньше всего на свете Лайтер беспокоится о себе самом.       Он не говорит ей об этом прямо, но Белль слишком привыкла быть внимательной к людям, — иначе им с братом было бы не продержаться так долго с их-то способом зарабатывать на жизнь.       Она подмечает малейшие детали, как делает это в кавернах, выполняя очередной заказ, или когда приглядывается к новым клиентам: доверять ли им? Лайтеру же определённо можно было доверить даже свою жизнь.       Он не может пройти мимо даже обычной уличной собаки, решившей с ним вдруг поиграть. Белль с лёгким удивлением и огромной долей умиления наблюдает, как этот суровый байкер с Объездной без малейшего признака недовольства добрый час проводит в играх с животным, чтобы потом и вовсе заявить, что подумает, как бы забрать его себе.       Белль ловит себя на том, что улыбается до того широко, что у неё начинают болеть щёки.       — Ха-ха, тебе очень идёт улыбка, — непринуждённо заявляет Лайтер, заметивший её выражение лица, и тут же снова позволяет собаке безраздельно завладеть его вниманием.       Белль чувствует, что теперь её несчастные щёки ещё и горят: кажется, жар смущения поднимается до самой макушки.       А потом… Потом Лайтер делится с ней, как однажды он не пошёл в каверну со своим отрядом. И как в итоге жив остался только он один.       Как после этого он не может перестать винить себя.       Как он влез в неподъёмные долги, лишь бы хоть так компенсировать всё их семьям.       Как он по сей день берёт на себя их расходы.       Как он из-за этих долгов попал на подпольные бои.       Как его вызволил оттуда Папаша, и Лайтер теперь ему по гроб жизни будет обязан.       Как Сыны Калидона стали для него семьёй, которую он обязан сберечь любой ценой.       У Белль глаза на мокром месте, и дело не только в истории Лайтера. Ведь взгляд его абсолютно пустой, потерянный, — даже солнечные очки не могут скрыть горечь и нечто страшное, тёмное, что таится где-то глубоко внутри.       Белль вдруг с ужасом понимает, что Лайтер не просто винит себя. Он на самом деле себя ненавидит. Просто он никому и никогда об этом не скажет, — уж точно не тем людям, которые искренне его любят. Он слишком заботится об их чувствах, чтобы позволить им волноваться о его отношении к себе.       Ведь он считает, что их любви отнюдь не достоин.       Белль хочется закричать, что ещё как достоин. Что он — тот, кем можно только восхищаться. Что ему не стоит корить во всём себя.       Поэтому, не желая оставлять всё вот так, она стремительно приближается к Лайтеру и под его недоумённым взглядом стягивает с него очки, чтобы установить зрительный контакт.       — Ты не виноват, — твёрдо заявляет она, глядя Лайтеру прямо в глаза. — Нет, ты меня дослушаешь, — прерывает его Белль, едва он хочет как-то ей возразить. — Ты самый прекрасный человек, которого я знаю. Ты достоин всего и даже больше. Ты достоин, чтобы и о тебе тоже заботились люди, которым ты не безразличен. А их много! Уж не говори мне, что они ничего не понимают! Всё они понимают. Лучше тебя понимают. Тебя можно любить! Чёрт, да тебя невозможно не любить! — едва осознавая, что только что мимоходом она, считай, призналась ему в своей собственной любви, имеющей к дружбе очень маленькое отношение, Белль решает продолжать, раз уж её больше не пытаются перебить. — Ты не понимаешь, какой ты… хороший, вот серьёзно тебе говорю!       Она на секунду прерывается, чтобы перевести дух, и, едва Белль набирает в грудь побольше воздуха, чтобы продолжить монолог и уж точно донести до одного упрямца всё, что она уже очень долго хочет ему втолковать, Лайтер просто берёт и…       …целует её. Вот так вот просто.       Поцелуй его совсем невинный, — нежное прикосновение, лёгкая ласка, тепло солнца и дуновение свежего ветерка, — вовсе не то, что можно было бы ожидать от байкера с суровой Объездной. И именно то, что можно ожидать от Лайтера. Её замечательного, доброго, любящего тишину и покой Лайтера.       — Спасибо, — шепчет он, прижимаясь губами к её волосам.       И столько бурлящих эмоций можно уловить в этом обыкновенном «спасибо»! Столько невысказанных сомнений, столько тепла, столько изумлённого какого-то счастья…       Белль видит, как влажно блестят его более не скрытые очками глаза, как он пытается подавить дрожащую улыбку, — она то и дело возвращается на его непривычно открытое, уязвимое даже лицо, — как он смотрит на неё так, будто она подарила ему какое-то жизненно необходимое откровение.       — Правда, спасибо. Знаешь, у тебя самый что ни на есть дар убеждения, — голос у него предательски осип от переизбытка эмоций, и Белль очень хочется его обнять, поддержать, дать больше уверенности, что это вовсе не сон.       Так она и поступает: и сначала весь напрягшийся от внезапного объятия Лайтер спустя мгновение расслабляется и трепетно заключает Белль в тёплое кольцо рук в ответ.       Он осторожно укладывается подбородком на её макушку и довольно прикрывает глаза.       — Знаешь, — протягивает он нежно-нежно, — тебя ведь тоже невозможно не любить. Ты об этом знала?       Белль от неожиданности вздрагивает, и почувствовавший это Лайтер тихонько смеётся. Этот смех кажется ей самым волшебным звуком на свете.       Она счастливо жмурится и обнимает его крепче.