Выходи

Ким сидит на краю пруда Кхуна. Комплекс ненавистен настолько, что даже от запаха его мутит, но сбежать он больше не может – тут теперь обитает его сердце. Больное, поломанное и брошенное, это его рук дело, только даже в страшных снах не предполагает, что за его ошибки слезы будет проливать светлый ангел, который не заслуживает причиненной ему боли. Порче должен быть так далеко от его семьи, как только возможно, но Порш расхаживает по городу с кольцом Второй семьи, а Кинн отказывается это кольцо вернуть Вегасу, даже несмотря на рычание Кима. Порче оказывается заперт в комплексе, но, судя по докладам верной охраны и приставленных к ангелу шестерок, совершенно не стремится куда-то выходить. Его не интересует учеба, после неудачной попойки и бунта от баров тот начинает шарахаться, как от огня, а периодические вылазки в дом Второй семьи, где обитает не менее поникший и посеревший Макао назвать прогулками можно с очень большой натяжкой. Киттисават с ним принципиально не разговаривает, долгими месяцами кидает в блок, не принимает звонки и просит охрану не пускать его даже близко. Когда Порче понимает, что Ким теперь привидение комплекса – начинает обходить пути его следования десятыми дорогами, исчезая с глаз едва стоит им увидеть друг друга на горизонте. Ким не хотел даже думать, что с ним будет дальше. Он запрещает себе о Порче даже думать. Никаких звонков, никаких песен, даже доклады теперь складываются на стол Кинну, чтобы он лишний раз не рвал себе душу. Хочется заниматься самобичеванием заставлять себя следить, но он не может, ему и так больно настолько, что от себя тошнит. Настолько, что менеджер уже не скрываясь просит не пугать фанатов скорбным ебалом и решить свои вопросы. Он может только помогать брату, пить и ненавидеть себя настолько, что, впервые с подростковых лет, бедра расчерчивают полосы от лезвий. У него внутри выгоревшая пустота, а дышать нормально просто не получается, от каждого вдоха порванную песнями и дымом глотку дерет наждачкой. Братья даже рады видеть его дома, не заглядывая дальше приклеенной намертво маски, не различая его эмоций, даже если он не сильно пытается их скрывать. Телефон трезвонит уведомлением, и Ким достает прямоугольник из кармана, ожидая очередное сообщение от менеджера или брата. Но там номер, который он не думал когда-то еще увидеть на своем экране. «выходи покурить» «даже если бросил» «даже если меня» Одно за одним, шутливым набором из грустных видео в соцсетях, которые Ким слишком часто видит. Но он не может не отреагировать, даже если это шутка, даже если Порче просто хочет быть жестоким, в конце концов, у него есть право на все. После того, что сделал Ким, ангел может на полных правах воткнуть ему нож куда-то в печень и оставить подыхать на пороге, как он сам поступил с доверчивым мальчишкой. За углом, на своем любимом месте сидит Порче. Влажная голая спина мелко дрожит, а с длинных прядей капает вода, и даже смотреть на него в прохладе Тайского дождливого лета зябко. Кимхан стягивает рубашку, подходит ближе и накрывает ей мокрые плечи, не касается руками, только устраивает ткань, позволяя Порче самому ее поправить. Больше не хочет нарушать чужое личное пространство, он больше не достоин просто так касаться ангела. Че не поворачивает головы, только убирает руку справа от себя, давая ему место рядом, преступно близко. Кимхан садится, также молча опуская ноги в бассейн, без сожалений вымачивая в воде брюки и кроссовки. Порче достает из кармана пачку сигарет, двигаясь медленно, как будто кто-то накинул на него эффект, протягивает пачку с зажигалкой Киму. Ангел молчит, ничего, кажется, от него не ждет и не просит, словно только и хочет, что покурить не одному. Надеяться на что-то у Кима нет сил, и он просто сидит рядом, выпуская плотные клубы дыма в воздух. Порче рассматривает лицо и фигуру, улыбается как-то очень скорбно одним уголком губ, заставляя думать, что, наверное, его паршивый вид стоит прятать получше. На его лежащую ладонь опускается чужая кисть. Порче все также смотрит на воду и курит, словно ничего не произошло. Держит его за руку, сидя рядом у бассейна семьи, и курит вместе с ним, разделяя боль, страхи, тишину и скорбь на двоих. Кимхан хочет сказать так много, но держит рот закрытым, его не спрашивают, его эмоции не важны, важно только то, что хочет Порче, только то, как парень себя чувствует. Ангел тушит сигарету о бортик бассейна уходит так же молча. Кимхан впервые за долгие месяцы уезжает из комплекса ночью, собирает сумку и едет к морю. Вода успокаивает, забирает его переживания и боль, позволяет больше не думать, только спокойно зависнуть над поверхностью, разглядывая звезды и не тревожа водную гладь движениями. Чтобы потом, выбравшись на берег, также молча лежать на камнях, позволяя ветру и шуму прибоя забрать с собой его душу. Кимхан не хочет ничего, кроме как вернуться, но его не ждут. В комплексе его отсутствие проходит не замеченным. Кинн выдает ему очередное отбитое и совершенно зубодробительное задание, не интересуясь его состоянием, только просит взять с собой группу, «на всякий случай». Порш на него смотрит ровно, явно узнает в нем кумира брата, но, видимо, об остальных перипетиях Порче не рассказал, иначе, Ким уверен, он бы уже плевался своими зубами. Вместо Порша по роже ему прилетает от Макао, молча и даже без огонька. Младший кузен вылавливает его ровно перед тем, как он успевает сесть в тачку и прижимает крепким, молодым и тренированным телом к стене. Давно забросивший зал и питание Кимхан сопротивляться не может при всем желании, оказываясь обладателем синяков на ребрах и разбитой скулы. Кузен не говорит ничего, но смотрит ровно таким же взглядом, каким Кимхан смотрел на ублюдков в баре, пришедших за Че. Если эти двое встречаются – он точно вскроется. После задания, даже не особо испачкавшийся, он запирается в ванной, смотря на совсем высохшее тело, на висящие спутанными прядями волосы, расцветающие синяки и зажившие шрамы. Его тело – хранилище воспоминаний, больных и нежных, тех, которые хочется вытравить кислотой, и которые не хочется забывать никогда. Тонкие шрамы на животе – молчаливые свидетельства недовольства покойного папочки, ожоги на груди оставшиеся от первого похищения, тонкий длинный шрам на лопатке, чтобы не мог брыкаться под чужим грязным телом; россыпь тонких шрамов на бедрах, свежих и старых, почти выцветших белых нитей. Теплом горит плечо, храня мягкое касание губ Порче, чужие пальцы, цепко вцепившиеся в плечи, притягивающие в самые теплые объятья в его жизни, отпечаток ладони на боку, когда Че обхватил его талию, чтобы положить подбородок на плечо на студии. Эти метки – не видимы глазу, но он помнит каждую, даже мимолетные касания. Че не принес ему боли ни единого разу. Запястье жжется так, что тянет его отгрызть. Тонкие пальцы словно все еще держат его крепче наручников, привязывают к комплексу, к жизни, от которой он бежит последние пять лет, к мальчишке, едва совершеннолетнему с оленьими глазами и потухшей улыбкой. Кимхан смотрит на себя в зеркало и достает телефон, открывая переписку, думает о том, а стоит ли ему рисковать. Отражение в зеркале говорит о том, что нет. Он укладывается в кровать, даже не стирая с себя воду после душа, совершенно голый, вопреки привычке всегда быть готовому к любой херне. Утром просыпается под пледом на разобранной кровати, на его камерах стерты записи, а охрана молчит в тряпочку. Но Кимхан не просто так аналитик, а Порче, видимо, оттаивает. Через две недели он все же набирается смелости оправить сообщение сам. Порче спускается в просторном спортивном костюме, под мастеркой которого видно голую кожу, садится в кресло, придвигая ближе принесенный Кимом кофе, снова молчит и даже на него не смотрит. Кимхан не знает, хочет ли он, чтобы с ним заговорили, или предпочтет молчание, чтобы не слышать слова ненависти. В этот раз Порче слишком далеко, чтобы взять его за руку, но, вместо этого, около десяти минут спустя на его кресло рядом с бедром опускается тонкая ступня, прижимаясь к его бедру, а сверху устраивается вторая. Порче скрещивает ноги на его кресле, продолжая смотреть куда-то сквозь него, потягивая кофе из высокого стеклянного стакана. Когда они расходятся, Кимхан пытается собрать себя по кускам, не понимая, почему Порче поступает так, при этом продолжая молчать, удерживая его этим на расстоянии. Они видятся два раза в неделю. Порче зовет курить, Кимхан – пить кофе. Оба пользуются простым «выходи» и никогда не разговаривают. Только Че все чаще садится ближе, на третий раз сплетает их пальцы, все еще молча, но незримо рядом. Киму легче дышать в эти короткие встречи, от которых в груди останавливается время, словно все застывает в смоле, оставляя только запах ангела и тепло чужой ладони или ног. Порш, как-то выруливший на их посиделки из-за угла, даже не удивляется, проходя мимо. Мягко целует Порче в вихрастую макушку и уходит, словно вид его брата с Кимом не должен вогнать его в амок. Но, видимо, Кимхан совершенно не умеет просчитывать двух конкретных Киттисаватов, которые в гробу видали его ось координат и проработанные планы. Ровно через месяц после первой встречи за кофе, Порче укладывает голову на его плечо. Они у бассейна, снова курят, снова молчат. Только в этот раз Че словно особенно уязвимый, и Ким видит слезы в чужих глазах, не может позволить себе коснуться чужого лица, чтобы убрать их, не может ничего сказать. Вместо него говорит ангел. Голос у него низкий и хриплый, как будто непривыкший к разговорам, как будто Порче молчит не только рядом с ним. – Думаешь, я смогу забыть тебя, Ким? Кимхан выдыхает, почти сгибаясь под тяжестью того, что предполагает этот вопрос. Если Порче сможет его забыть – он, скорее всего, окажется в какой-то канаве. Ему все еще пусто, а в голове ни одной мысли на этот счет, и ему бы соврать, только вот не выходит, Порче нет силы врать. – Не хочу думать об этом. Ангел поднимает голову с его плеча, смотрит в глаза, заставляя смотреть в ответ, ищет ответы или вопросы, Ким не знает, может только сидеть, позволяя Порче все, что тот желает. В первый раз в жизни ставит кого-то выше себя самого, плюет на эгоистичное желание собрать в охапку свое и унестись в заброшенное кондо, чтобы запереть в нем Че и никогда не выпускать. Порче улыбается, тушит сигарету и опускается в воду, вставая перед Кимом, устраивая обе руки с боков от его бедер, оказываясь теперь выше бывшего кумира. Красивый настолько, что у Кима перехватывает дыхание. Че придвигается совсем вплотную, все еще смотря ему в глаза. – Хочешь еще один шанс? Ким хочет. До зуда под кожей, до порванных связок, до выпущенной крови хочет чертов шанс еще раз любить, еще раз держать в своих руках. Хочет перестать умирать каждый день, перестать бояться, хочет снова ощущать себя так, словно в теле есть жизнь, словно пламенный комок скрутился в груди, согревая искалеченную душу. – Я люблю тебя, Ким. Порче смотрит на него и молчит. Ким тушит сигарету о запястье. Не может даже думать, прежде чем вцепиться в чужую тонкую шею, столкнуть их губами, врываясь языком в открытый рот, со слюной забирая Порче себе. Вкус сигарет и кофе сплетается в оркестр чувств и ощущений, которые он не может дешифровать, которые не хочет понимать. Че оказывается на его бедрах слишком быстро, под его руками горячий и пластичный, не сопротивляется вообще, на каждое движение только тихо стонет ему в губы. Кимхан не знает, что делает, только понимает, что это – не правильно. Но необходимость ощущать рядом человека, которого едва не потерял, забирает остатки его шаткого сознания. Порче вплетает пальцы в его волосы, чешет шею у основания черепа и сжимает его бедрами, краснеющий по самую грудь, но очень смелый, желанный до зуда. Его ангел. Его, черт возьми. – Люблю. Порче смеется, откидывая голову назад, открывая губам шею и челюсть, пальцами сжимает его плечи так, что завтра там будут уже не фантомные, а самые настоящие синяки. Кимхан держит Че так, что завтра на нем не будет даже намека на них. Больше боли, чем он уже причинил, нельзя. Порче берет его лицо в свое, смотрит в глаза, сверкая своими огнями, напоминая о звездах, в ушах шумит, как от моря, захватывающего его теплом и спокойствием, как чужие мягкие руки. – Я не хочу любить никого, кроме тебя. Кимхан смотрит в ответ, находя в этих словах все объяснения, которые только может пожелать. – Я никогда не буду любить никого, кроме тебя. Это признание, обещание и его эпитафия. Он проклят своей семьей, возвращен к жизни сигаретным дымом и отвратительным горьким американо. Спасен ангелом с яркими крыльями, что в его руках ощущается океаном.