Чтобы не случилось анлучки

Из магнитофона херачит Дискотека Авария, а водки в стакане — уже на две трети больше, чем апельсинового сока, когда Антон обнаруживает себя перед дверью на балкон. Видно через стекло плохо, и хер его знает, почему: потому что не надо было столько пить ещё до курантов, — под ухом Олег Жуков в тон этой мысли поёт, что «я Дед Мороз, борода из ваты, и я уже слегка поддатый», или потому, что в деревянные ставни забирается влага и всё промерзает к такой-то бабушке. Но это и не важно, суть-то уловить можно. Вот она, его суть: тёмная макушка, белое пятно лица, нелепая розовая куртка, и к ней срочно, больше жизни и больше сигареты нужно ввалиться. — Опять один? Эрик оборачивается к нему через плечо, и Антон в тысячный раз изумляется тому, как можно так смотреть и так существовать. Взгляд — нечто: он одновременно говорит «что, опять ты, дурачок?», выражает дружелюбие, где-то в морщинках-лапках у уголков глаз хитрит, и не даёт не понять главного — Эрик тут, среди балкона, комнаты и целой планеты самый многоумный и мудрый мудрец. Даже когда в одном предложении у него, иностранца, набегает пять ошибок на три слова, эта маска интеллигентности не трескается, и чем больше Антон за ним наблюдает, тем больше убеждается, что это, походу, даже и не маска. — Там шум. — Так и должно быть. Это, ну… вечеринка, понимаешь? Пати, то есть. Ты не любишь пати? Боже, блядь, да что с ним не так? Эрику, видимо, приходится задумываться над тем же вопросом — настолько снисходительно и мягко он фыркает, отворачиваясь снова к окну. — Я люблю. Но не столько… Когда столько шумно. Устал. — То есть, заебался ты, получается, — резюмирует Антон, не успевая фильтровать собственную речь. Ожидаемо, уже почти привычно, когда перед Эриком, краснеет. Шмыгает носом. Коммуникация его мозгам никак не поддаётся. Не поддаётся всегда, во все разы, когда предпринимались попытки как-то подкатиться к этому дурацкому немцу, сбежавшему из аниме в суровую Москву за каким-то хером изучать инженерию, а сейчас не помогает даже смазка в виде водки. Он с полминуты просто тупо пялится Эрику в спину и сжимает-разжимает кулаки, будто хочет нащупать какую-то тему для разговора. Даже думает свалить с позором, раз с первого раза не задалось, но всё-таки желание прибиться и обратить на себя внимание перевешивает. — Там, это, уже скоро куранты будут. Ну, в смысле, часы бить начнут, и Новый год будет. Так у нас обычно, короче, — продолжает мямлить он, уповая на то, что Эрик не будет особо вслушиваться. Шагает ближе, опирается локтями на подоконник, почти случайно пихает Эрика в бок, заглядывает в его лицо искоса. — Ты звонить будешь кому-то? Эрик не гонит, не отшатывается, а поворачивается в ответ, и всё у Антона в желудке переворачивается от этой неловкой близости. Неловкой, конечно, только для него — этому-то хрен бы что, дышит почти в лицо, и даже бровью не ведёт, а ему… А у него, кажется, уже салюты в башке давать начинают раньше праздника. — Зачем звонить? — Ну, маме, папе там звонят обычно на Новый год. У нас. Может девчонкам своим ещё, если есть такая. — Я не буду делать звонки. Очень много денег. Антон моргает раз, два, воображение рисует совсем безумную картинку: у Эрика такие отвратительные богатые родители, что не хотят поздравлять сына, пока он тоже не станет богатым как они. Что за бред вообще? А Эрик, видимо, считывая это немое пьяненькое изумление, улыбается шире, прищелкивает пальцами и пробует ещё раз: — Дорого, понятно? Был писать письмы, уже сделал. А ты? — И мне тоже «очень много денег». Сургут далеко, звонить как к тебе в Германию, роуминг — пиздец, — выдаёт Антон целое осмысленное предложение на радостях от того, что нашёл для этого повод. — А больше и некому, в общем. — Понятно. Хуятно, блин. С Эриком мучительно сложно: он всегда такой, вежливый до зубовного скрежета, смешливый, но тихий, вместе с ними лазивший на кафедру к химикам за спиртом, но особо не пьющий — даже сейчас рядом с ним еле отпитый стакан с вином. Даром, что из коробки, но всё равно с вином — не с водкой, не с коктейлем каким. Антон абсолютно искренне злится на него за это обрывающее разговор «понятно», но ещё в моменте сам себе объясняет, что это такая культура, в которую не с его уставом, и, если бы Эрик реально хотел его послать, уже бы послал, а не смотрел лисицей. — Сигарету дашь? — пытается он продолжить разговор. И да, вместе с этим наконец-то вспоминает об изначальной цели своей сюда интервенции. Он ждёт, что ему дадут заодно и зажигалку, всовывает фильтр между зубов и оглядывается на Эрика, а тот вдруг, нежданно, негаданно и смертельно опасно для одного мельтешащего сердца, сам склоняется ближе и подтыкает кончик своей подпаленной сигареты. Блестит совершенно пидорская серёжка в ухе, сверкают белые зубы, отливает бликами чёрная прядь волос, выглядящая, как самое дорогое шёлковое постельное бельё из порнухи — где бы ещё Антон такое увидел, правда? И дышать больше не хочется. На самом деле, ни дышать, ни жить, ни дальше каким-либо образом существовать — всего, что есть, уже достаточно. Одной глубокой, самой первой и самой дурной затяжки хватает, чтобы осознать сразу две вещи: народ там, в комнате, судя по слабо доносящимся звукам, уже кучкуется около телика. И им бы тоже надо идти, но сигареты только-только запалены, Эрику ещё придётся объяснять, что это за традиция такая — слушать странного мужика и жевать бумажки, вымоченные в шампанском, а уходить отсюда не хочется совсем. Оно же как? С кем Новый год встретишь, с тем и проведёшь. — А ты знаешь, что… — дым встаёт поперёк глотки; Антон откашливается, утирает мокрый нос, ещё раз себе напоминает о том, что все его планы — ложь, пиздеж и профанация, и всё равно упорствует под внимательным терпеливым взглядом. — Короче, ты же первый год в России, да? У нас такая традиция есть на Новый год. Вот с кем рядом ты сидишь, с тем надо обязательно целоваться. Ну, поцелуй делать, понял? Потому что иначе… Что иначе, он, конечно, придумать заранее не успел. И сейчас с этим справиться не может тоже, потому что лицо у Эрика непроницаемое, нечитаемое, заваренный всеми возможными способами банковский сейф, который для надежности опустили но дно глубокого-глубокого моря. — Плохо будет, в общем. Анлак, типа. И уже щас Новый год будет. Будешь со мной традицию поддерживать, чтобы… анлучки не было, а? — Это очень надо? — тихо-тихо, вкрадчиво интересуется Эрик. В уголках губ у него поселяется какая-то совершенно кошмарная, невыносимая люциферичья улыбка — точно этот самый падший ангелодьявол, и нет, Антону даже не стыдно за такие пошлые ассоциации. Мог бы — вообще сказал бы Эрику, что прикрыл его, когда ему звонили с небес и спрашивали, не видели ли они их самого красивого ангела. — Очень. Так все будут делать, щас увидишь ещё. Ты чего, не веришь мне, что ли? Времени на ответ у Эрика не остаётся. Они вместе оглядываются назад, туда, где нарастают звуки, крики и разрывы праздничных хлопушек, потом поворачиваются друг на друга, и Антон, сердце которого грозится самостоятельно сломать себе дырку в рёбрах и плюхнуться некрасивым комком мяса Эрику прямо в руки, решает: хоть какое-нибудь чудо в его анлучной жизни в этот Новый год должно случиться. Поцелуй выходит по-детски простым — одно касание губ, один глухой звук; и по-взрослому горьковатым — с дымом, привкусом вина, водки и того, что кто-то смеет называть натуральным апельсиновым соком. Антону страшно открывать глаза, страшно отстраняться. Он вздрагивает и невнятно, протестующе мычит, когда это делает Эрик, но затыкается, когда на затылок опускается лёгкая замёрзшая ладонь, и в поле зрения всё-таки проступает светящееся всеми цветами радуги от салютов лицо. — Ты думаешь, я не буду знать, что ты меня обманывал? — Обманул. — Что? — Обманывал — это когда много раз. Или долго. А обманул — это всего один раз. И я… Я тебя больше не буду обманывать, — старательно, медленно, как можно более просто объясняет Антон. — Ты будешь обещать? — Обещаю. Эрик целует его снова. Фейерверки взрываются над головами. И в голове.