Череда

Они оседают в мотеле. Мотель настолько дешманский, что нет даже постельного белья. Он бросает плащ поверх матраса в пропалинах на кровати Саватари, а на свой, в желто-красных разводах неизвестного происхождения, заваливается в чем есть: рубашка не первой свежести, брюки, ботинки, часы, замершие на 6:16. Шмотки брендовые — остатки былой роскоши. Девчонка заползает на кровать, край плаща запихивает между ног (он обязательно обнюхает эту часть с особым усердием, когда она отлучится на очередную свиданку), а рукава подтягивает к себе и обнимает. Жалкая имитация близости, которой ей, бедной девочке-змее, так сильно не хватает — позволяет всяким уродам избавлять ее от конечностей, жаждущих ласки. Единственная ласка, доступная ей, это ласка кухонного ножа или топорика, мясницкого тесака или стилета — чем там пользуются ее мучители на одну ночь, он не знает. Он кое-как распихивает себя по узенькой кровати и закуривает. Ее влажные волосы — потемневшее золото, к щекам прилила кровь, губы налились кровью, кожа на открытых участках тела розоватая, она надела майку и шорты, не обтираясь (полотенца тоже нет, хотя человек-катана мог бы предложить ей свой язык), ткань облепила грудь и бедра второй кожей. Девочка-змея внешне просто девочка, никакой чешуи, и кожа ее пахнет чем-то сладким и пудровым, когда высыхает, он знает, он прижимал к носу, кусал, целовал ее одежду, сброшенную в корзину для стирки в предпоследнем мотеле. Запах, выползший за Саватари из ванной, приглушает общую вонь комнаты: сырость, плесень, мусорка под окном и застарелое масло с забегаловки напротив. Табачная вонь не совсем удачно объединяется с химозной клубникой, ежевикой, или персиком, черт его знает, пахнет какими-то засахаренными фруктами. Они с Саватари тоже объединились не совсем удачно. Он даже имя свое не помнит. Катана. Человек-катана. Не человек, оружие в чехле кожаного плаща. Он объединился с Саватари во имя мести, однако отомстить не смог и теперь волочился за ней на чистейшем импульсе, привычке, по факту, он нужен ей, как третья нога или рука. Так же, как ему нужна месть. А девчонке-то и положенный набор конечностей не особо нужен, и он просто ждет, когда она выставит его на какую-нибудь мусорку с баками для всех видов мусора, сортирует, потому что он уже и не знает, к чему себя относить в этой жизни. По правде говоря, он плохо помнит человека, за которого пытается отомстить. Ему просто страшно, что месть заменить будет нечем, а отсутствие мести обнажит кровоточащую, начинающую подгнивать сквозную рану, дыру, пустоту. Девчонка морщит нос и полностью открывает окно. Майка задирается на животе, лямка сползает с плеча, шорты висят на худой талии, держась за бедренные косточки. У нее выбриты ноги, руки, подмышки, киска, наверное, тоже гладкая и мягкая, он представляет, как она водит одноразовой бритвой по своему ребристому от шрамов телу, а ведь он может быть ее многоразовой бритвой, которая не поранит… Дым вытягивается в окно, но табачный дух еще долго витает в воздухе. — Ты спать будешь? — Да нет, за пивом выйду, а потом здесь полежу, душ приму, а то… — Я не спрашивала обо всех твоих планах, — она закатывает глаза, и красные радужки закатываются под веки, оставляя влажный блеск белков. — Спать не буду. — К десяти разбудишь. Она заворачивается в плащ и отворачивается к стенке. Ему хочется говорить. Не то, чтобы он был треплом, но с Саватари хочется… поделиться. Она прямолинейна, остра, как лезвие ножа, а ему нравится острота, нравится холодный, стальной блеск ее ума. Он выгуливает свое желание быть с Саватари, чтобы усмирить, и заскакивает в первый попавшийся комбини. Покупает пиво, чипсы и сигареты. На кассе берет батончик в молочном шоколаде для Саватари. Выкуривает полпачки на веранде и возвращается в номер. Саватари спит. Он кладет батончик на покосившуюся тумбочку и ложится к себе. Под потолком мутным голубым глазом моргает лампочка, пятная темноту под веками бензиновыми разводами. Человек-катана ведет рукой по стене с шелушащейся, как кожа, краской, и выключает свет. Он не открывает бутылку пива, а срезает горлышко лезвием, выпущенным из пальца, чтобы не разбудить Саватари шипением. Слизывает кровь и запивает светлым нефильтрованным. Ноги закидывает на матрас и смотрит на Саватари в объятиях плаща. Вместо телевизора. Он уделит ей больше внимания, чем любому фильму. Жалко нет пульта. Он бы переключал с одной функции на другую: снять одежду, подрочить самой себе пальчиками без ногтей, рассмеяться, станцевать… Владеть Саватари и ее волей. Хотя прелесть Саватари в обратном. Она может контролировать за двоих. Его тело не является свидетельством его жизни: ни одного колодца и синюшки, целая слизистая носа, как у младенца, который не нюхал ничего, кроме материнской титьки, белые, как винирные, зубы, не проеденные кариесом, держатся на здоровом розовом мясе десен — он не может удержать себя на каком-то уровне разрушения, тело стремится к абсолютной целостности, однако физическая целостность не отражает раздробленность внутреннюю, и ему это не нравится. А вот у Саватари… Она контролирует регенерацию как дыхание, и позволяет ранам затягиваться до уровня шрамов, наверное, как напоминание, что от надоевшей части тела можно избавиться и насладиться истинной физической свободой, бестелесностью, но продолжать существовать. Демоном быть паршиво. Но и в паршивости есть свои плюсы: познание бытия на совершенно ином уровне. Вообще, ему поебать на познание, на бытие и прочие высокопарные вещи. Однако не поебать на Саватари и ее шрамы. Она ведь, блять, вся в дорожках шрамов, этих дорожек больше, чем дорожек, что он снюхал. Пиво холодит горло, мягко укладывается на дно желудка и вскоре давит на мочевой пузырь. Человек-катана качается до ванны всего несколько секунд: опьянение улетучивается, клетки регенерируется, сосуды расширяются и краткое расслабления превращается в подавленность. Под щербатым зеркалом — полочка в черных разводах плесени. Саватари подложила салфетку под свою косметику: человек-катана открывает бутыльки, нюхает пудру, отдающую ванилью, вертит зубную щетку с потрепанными щетинками и в последнюю очередь открывает блеск, рассматривая искры в розоватой жиже. Он считает искры, как считают звезды на небе, и неожиданно перестает думать. Пока дед был жив, человек-катана в зачатке пускал по венам, втягивал носом, втирал в десны все, что только можно пустить, втянуть и втереть. И скурить, конечно же. Он перепробовал чуть ли не все, что есть в таблице Менделеева, но его еще ничто не вставляло так, как вставляет бабская дребедень, какой-то розоватый блеск для губ. Тонкая наркотическая мембрана сдерживала поток мыслей, свои мысли он представляет лавой из ржавых гвоздей, использованных презервативов, затупленных лезвий, лобковых волос, пустых бутылок из-под пива, использованных шприцов и т.д. и т.п. Его мысли — мусор со знаком биологической опасности. Саватари за секунду расхламляет пространство в его голове и заполнила собой каждый сантиметр. Он проводит кисточкой по губам. Блеск склизкий и прохладный, но мгновенно нагревается. Он съедает его, катает на языке, растирает по небу, сглатывает, когда рот наполняется слюной, выхлоп клубничный. Он дышит, и запах клубники оседает в носу и в горле, пропитывает все мясо, опускается на дно живота болезненным, мучительным теплом возбуждения. Он набирает еще блеска и втирает его в десны, как кокс, дуреет от насыщенности вкуса, глаза закатываются, и он видит Саватари, сидящую под затылком, он видит змей, копошащихся в мозгах, ее так много, но передозировка не наступает, в этом ее прелесть и проклятие, ему невыносимо. Уже втертый, он откидывает крышку унитаза — унитаз подтекает, человек-катана подтекает следом и долго растирает мутный предэкулянт по головке, концентрируя удовольствие в одной точке. Когда он засовывает кисточку, горлышко издает сладкий сосущий звук и подтекает блеском. Интересно, Саватари тоже течет таким розовым, приторным, с блестками? Ему хочется Саватари, а чего хочет сама Саватари? Наверное, чтобы ее и дальше филигранно разделывали на заднем сидении тачки, в занюханном мотеле, на балконе, заваленном рыболовными снастями и детскими игрушками? Других вариантов из пивной пены, взбитой в черепушке, не поднимается. Если нравится, когда режут, зачем искать мужика на стороне? Он отлично сможет удовлетворить ее страсть быть нашинкованной. Он может выпустить лезвия откуда угодно. Поцеловать ее и выпустить лезвие из языка, срезать ее змеиный раздвоенный язык и долго сосать кровь. Срезать губы и посасывать то, что останется на их месте. Он может выпустить лезвия из каждого пальца и медленно раскраивать Саватари от затылка до пяток. Он и не против, например, вылизывать ее глаза с узкими темными щелками зрачков и одновременно отпиливать ей ноги. Он хочет сорвать ей ноготь за ногтем или просто взять ее пальцы в рот, у нее пальцы в засохших кровавых корочках, а под ними — слишком теплая для змеи плоть, там она без защиты, там она ближе к поверхности, может, как раз там и холодно, в ее змеином нутре? Взгляды Акане, ее слова, ее случайные касания острее любого лезвия, которое генерирует его тело. Он размазывает блеск по пальцам и дрочит, представляя ее прохладные губы и теплый рот, представляет, как головка скользит между начиненных змеиными клыками челюстей и исчезает во влажном дрожащем горле. Он может даже душить ее членом, смотреть, как ее всегда белую кожу заливает кровью, как глаза выпрыгивают из глазниц, опутанные капиллярами, как напрягается шея и вздуваются вены. Он может держать ее жизнь и временную смерть на кончике члена. Он может показать ей новые грани разрушения, к которому она так стремится. Он бы перетер девчонку в порошок и скурил, пустил по вене, втер в десны — поебать, как ее употребить, лишь бы она осела в нем, бежала по венам, щекотала языком его член и дофаминовые нейромедиаторы. Его вечная эйфория, физическая и ментальная. Он бзикнулся на ней. Вставить ее в пустоту и вставить в ее пустоту. Он не чувствует зубов, в голове полно идей, но все так безнадежно. Его Саватари-трип заканчивается гротескными конвульсиями, молекулы удовольствия рассеиваются по мышцам. — Просила же меня… разбудить. Дверь стукается о стену и дрожит: в руках скользко, штаны сползают к щиколоткам и обездвиживают. Она в неизменной красной толстовке, шортиках, из которых чуть ли не вываливается задница, в носках и кедах. Волосы зачесаны за уши, в левой руке — начатый батончик. Змеиные глаза курсируют от его губ в блеске до члена, спрятавшегося в воронке пальцев в конче, и останавливаются на тюбике в другой руке. Человек-катана, в абсолютном угаре, заколотый, — засаватаренный — не находит, что сказать, как оправдаться, а нужно ли, Саватари видела его всяким, видела его мясо изнутри. Она выбрасывает надкусанный батончик в мусорку, слизывает с уголков губ подтаявший молочный шоколад и забирает из его рук блеск. Горлышко вновь сладко всасывает кисточку: Саватари ведет ней по губам, размазывает блеск и убирает его к косметике на полочке. У нее все по полочкам, все рассчитано, и человек-катана — не более, чем атрибут, блеск для губ или пудра, которыми она поддерживает свой змеиный лоск. Змеи, в принципе, не социальные животные. Человек-катана, в принципе, и не живое существо.