Поезд к Большой Медведице

Когда так много позади

Всего, в особенности — горя,

Поддержки чьей-нибудь не жди,

Сядь в поезд, высадись у моря.

(с) Иосиф Бродский.

Арсений забегает в купе и падает на свободное место, переводя дыхание. Щеки горят от мороза, и он касается лица ледяными ладонями, не спеша стаскивать пальто, прячет руки в карманах, а шею — в воротнике колючего свитера. Мороз на улице трескучий, до костей, аж дух перехватывает. В вагоне других пассажиров нет, но вряд ли это надолго. Поезд старый, отец бы воскликнул — раритет! У Арсения на языке вертится «винтажный». Полки с металлическими бортиками и «кружевной» перегородкой, чтобы не упасть с верхней, и такая же хитросплетенная лестница. Стены обклеены желтыми, шуршащими при прикосновении обоями, и Арсений невольно зависает, рассматривая узор — блеклые золотистые силуэты оленей глядят на него в ответ. Пахнет приятной душистой старостью: выцветшими страницами книг, еловыми ветками, горьким миндалём и ладаном. Арсений вытаскивает из кармана леджератор, прокручивает шестеренку на стенке коробка, и антикварный светильник у самой стены вспыхивает желтой лампочкой, отбрасывая кривые длинные тени к самому потолку. В вагоне быстро становится жарко, и Арсений стаскивает пальто. В это же мгновение раздается протяжный гудок, гулом отражающийся в груди, и поезд трогается с места. В окошко почти ничего не видно. Арсений щурится, надевает очки, всматриваясь в свое темное отражение, но едва ли различает, где начинается небо над верхушками деревьев. Ночь глубокая, залитая чернилами. Арсений не знает сколько сейчас времени, да оно и неважно — ощущение, что ночь продлится вечность, и на часы смотреть бессмысленно. За паровозом тянется долгий дымный шлейф: такой же каменно-серый, как черные тучи, как сумрак за окнами. Арсений вглядывается в силуэты берез, мельтешащих за окном, и на мгновение ему они видятся печальными привидениями, застывшими у самого края металлических рельс. На раскрашенное морозом стекло налипают снежинки. Сквозь гогглы со встроенными бинокулярами рассмотреть узор не получается, отвлекает шум в коридоре. Мимо купе пробегает Кролик-проводник. Его ярко-красный костюм-тройка с яркими золотыми пуговицами режет глаз. Арсений подрывается с места, выглядывает в коридор и уже было открывает рот, чтобы попросить кофе, но Кролик лишь отмахивается, поправляя на голове шляпу, чуть ли не срывается на бег, в одной из белоснежных лап покрепче перехватывая папку, и бубнит, едва ли разборчивое: — Милейший, позже! Все позже! Мы неприлично опаздываем! Арсений никуда не опаздывает. У него океан и маленькое море времени впереди, а еще разбитое сердце в тридцать семь, склеить которое в этот раз вряд ли получится. Сердце безжалостно раскрошили на мелкие кусочки — только совком смести и в мусорку отправить. Он снова садится на свое место и глядит в окно. Поезд несется в темноте в неизвестном направлении, и хочется, чтобы путь никогда не заканчивался. Арсений согласен доехать до самого края Черной дыры, а потом сделать еще несколько кругов вдоль и поперек, лишь бы подальше отсюда. Подальше от…. Арсений хмурится. Он не помнит. Имя крутится на языке. Арсений не помнит, кто разбил ему сердце. Как такое возможно? Он же чувствует в себе эту горечь — острую, свежую, плавящую внутри ребра — значит, оно есть. Он есть. Загадочный он, лицо и имя которого не вспоминаются, как бы Арсений ни старался, поэтому все мысли он аккуратно отодвигает от себя. Слышит, как в соседнем купе ворчит дед с белесой длинной бородой, задвигая свой чемодан под нижнюю полку; слышит, как мимо двери спешит арлекин, шоркая замшевыми башмаками по застеленному ковром полу. Арсений оборачивается, чтобы его лучше разглядеть, но взглядом успевает зацепить лишь край большого расписного барабана с синими стенками. Зачем арлекину барабан Арсений не успевает подумать, как и не успевает задаться вопросом с чего он вдруг решил, что там именно арлекин — проход загораживает высокая фигура, которую он не узнает, но инстинктивно отворачивается к окну, где заканчивается дефиле укутанных в снежное пальто берез, и теперь в темноте, в отражении, прекрасно различимо лицо Незнакомца. — Так и знал, что здесь тебя найду. Слава Богу, успел! Думал, не догоню. Арсений ничего не отвечает, хмурится. Его новый сосед, должно быть, говорит по телефону. Не Арсения же ему догонять. Незнакомец бросает пальто за полку, стягивает с головы шапку-ушанку, отряхивая от снега, отправляет дорожную сумку под полку, но не садится. Арсений невидящим взглядом смотрит в окно и хочет, чтобы тот быстрее ушел, но Незнакомец на него пялится и даже в размытом отражении. В поезде полно свободных вагонов, почему именно этот вагон. — Гости дорогие! — Кролик заходит в купе, оттеснив Незнакомца так, что тот все же садится на полку напротив. — Чай? Кофе? Теплое Молоко? Могу предложить к напиткам тульские пряники с глазурью, булочки с корицей и ватрушки с вишней, но в них могут быть косточки. У Кролика из спины торчит толстый позолоченный ключ. Так и подмывает его коснуться. — Ничего, — растерянно говорит Арсений, хотя пару минут назад хотел кофе. — Два кофе, — одновременно с ним говорит Незнакомец. Арсений смотрит на него удивленно. — В вас влезет два кофе? — Нет, один для тебя, — тихо говорит Незнакомец. Его голос мягкий, осторожный, словно он ожидает от Арсения нападения, и общается с ним, как с ребенком. — Не хочу я ваш кофе. — Арсений от такого тона вскипает. Он и так себя чувствует самым жалким человеком на планете, но одно дело чувствовать самому, а другое — вызывать подобные эмоции у незнакомцев. Не нужны ему никакие подачки. — И прекращайте мне «тыкать». — Разве? Я думал, что хочешь. Хотите. Кофе. У Незнакомца в свете лампы глаза черные, яркие. Все его бледное лицо с румяными то ли от мороза, то ли от бега щеками, смазывается, оставляя только глаза, в которые Арсения затягивает, как в Черную дыру. Хочется закричать, встряхнуть машиниста и попросить развернуть состав. Только не туда! Не в эту Черную дыру! Отмена! Отсюда Арсений уже никогда не выберется. Он не эту Черную дыру заказывал, вы все напутали. — Никогда бы не подумал, что из-за напитков могут быть такие жаркие споры, молодые люди. — Кролик поправляет очки на самом кончике носа и задумчиво записывает в блокнот заказ, в пушистых лапах держа воронье перо. — Два кофе. Ключ в его спине медленно вращается, на каждом провороте заметно щелкая. — Скажите, а когда поезд доедет до станции? — интересуется Арсений. Ему бы побыстрее сойти. — Какой именно станции? — удивляется Кролик. Арсений мешкается. — Моей? — неуверенно отвечает он. Кролик его словам не особо удивляется, переворачивает блокнот обратной стороной и перелистывает странички, слюнявя кончик лапы. — А ваша станция нескоро, голубчик. — Кролик качает головой. — Терпение, только терпение, и поезд примчит вас точнее некуда. Арсений хмурится. Ему не надо «точнее некуда», он готов выйти сейчас же, чтобы драматично стоять под снегопадом и жалеть себя, но сказать он не решается. Кролик строго смотрит на него и уходит, покачав головой, дескать «вот вы и болван, голубчик». — До какой станции ты еде… вы едете? — спрашивает Незнакомец. Поезд издает протяжный гудок, ускоряется, Арсений цепляется пальцами за край столика, откидывается на стену позади, закусывая губу. — Я не знаю, — говорит он. — Как это вы не знаете, — удивляется Незнакомец, смахивая со лба кудрявую челку. — Вот так, не знаю. Вы сели на этот поезд точно зная, где ваша станция? Незнакомец хмурится в ответ: — Нет, но я выйду с вами на станции. Незнакомец своих намерений не скрывает, говорит прямо, уверенно, словно это само собой разумеющееся, а сердце Арсения пропускает удар. Ему даже в одиночестве пострадать нельзя? Он не помнит по кому страдает, но это самого факта страдания не отменяет. — Я не знаю, на какой станции мне выходить. Вас это не смущает? — Почему меня это должно смущать? — удивляется Незнакомец. — Мы так вечность можем ехать, — зачем-то говорит Арсений. — Мне все равно. Кролик снова открывает дверь в их купе, подпирая тележкой, накрытой расписной скатертью. Он мягко ставит на стол у окна дымящиеся стаканы, залитые густым кофейным кипятком, оставляет чайник на кружевных салфетках в форме снежинок. Ключ в его спине проворачивается все быстрее. Щелк-щелк-щелк! — Быстрее! Быстрее, господа, — ворчит Кролик под нос, словно они участвуют в его сервировке. — Мне надо спешить! Ах, мои усики, ах, мои ушки, как же я опаздываю! Незнакомец с неприкрытым интересом разглядывает Кролика, и Арсений понимает, что точно так же осторожным взглядом касается Незнакомца. Его попутчик оказывается симпатичным и высоким, с копной светлых кудрей, добрым взглядом и парой перстней на руках. Взгляд невольно прикипает к ярко-синему гусарскому камзолу с золотой вышивкой, кипенно-белым чакчирам и черным сапогам до самого колена. — А вы на маскарад едете? — уточняет Арсений. — С чего вы так решили? — Незнакомец подносит к губам чашку и делает небольшой глоток. Кофе горячий, пар касается его румяных щек, и Арсений невольно зависает. — Костюм у вас импозантный. Незнакомец фыркает. Поезд несется вперед так быстро, что Арсению кажется, что колеса вот-вот оторвутся от рельсов, и они взлетят над лесом. Сердце ухает в пятки. За окном мелькают разноцветные фонари. Удивительно, как только додумались поставить такие в лесной глуши. — Слово-то какое откопали! Импозантный! Самый обычный у меня костюм. — Незнакомец облокачивается на стенку позади. — У вас точно такой же, между прочим. Арсений готовится обороняться. Какие глупости! С чего ему вдруг наряжаться в гусарский китель, но стоит только опустить глаза, как он замолкает. — Так, — выдыхает он. — Вот-вот, а ты… а вы мне говорите. — Незнакомец смеется. Непослушная кудрявая челка снова падает ему на лоб. — Это вы наколдовали, — говорит Арсений. — А я, по-вашему, волшебник? — Нет, вы козел, — поправляет Арсений. — Зачем вы мне китель наколдовали? Верните все как было. Незнакомец смеется еще громче. Его заразительный смех разлетается по вагону, и Арсений невольно оглядывается на дверь. За окном глубокая ночь. Все пассажиры давно спят. Не хотелось бы, чтобы суетливый Кролик сделал замечание. — Вот же ты ворчун, Арс. Не девал я никуда твою одежду, — сквозь смех говорит Незнакомец, снова переходя на «ты». — Вы еще и имя мое знаете? — удивляется Арсений и косится подозрительно на Незнакомца, но тот в ответ только плечами пожимает. — А что вас удивляет так? — Я вас совсем не знаю. — Вам так кажется. — Незнакомец подается вперед, понижая голос до шепота, и заговорщицки оглядывается на дверь. — Вы если захотите, то вспомните. — Получается, я не хочу, — кивает Арсений. Говорит не Незнакомцу, а себе, но тот щурится — как кажется Арсению — расстроенно, и отворачивается к окну, обхватывая длинными пальцами фарфоровую чашку. За окном снова мелькает лес. Дремучий, темный, как в сказках. В такой лес соваться не надо. Арсению кажется, что вот-вот ветки коснутся окна поезда, постучат ласково, просясь внутрь к ним, туда, где тепло, тихо и пахнет горячим кофе. Его взволнованное лицо, подсвеченное светильником, рябит в отражении, и Арсений хмурится. В груди снова ноет. Как может сердце так болеть, если не помнишь? Бесконечное «как» бегущей строкой проносится в голове, спотыкается с новой мыслью, и поезд вдруг едет вовсе не по ровным гладким рельсам, а по землистым кочкам. Почему так болит? Арсений на Незнакомца не смотрит в открытую, косится на его отражение. У того лицо печальное, потерянное. На дне темных зрачков раскачивается тревога, которую тот умело прячет за доброй улыбкой стоит Арсению посмотреть, не скрываясь. Он же тоже сел в этот поезд не просто так. — А вы почему на поезд сели? — спрашивает Арсений. Молчать ему комфортно, но вопросов слишком много, уж лучше дорогу скоротать за беседой. — А я судьбу свою хотел проверить. — Уголки губ Незнакомца ползут вниз. — Подумал, что если догоню, то значит все, мое. А если не получится, то и отпустить надо. — Получается, отпускаете? — говорит Арсений, виновато поджимая губы. — Нет. — Незнакомец улыбается опять своей неестественной доброй улыбкой, только глаза она не трогает. Сердце у Арсения становится тяжелее. — Есть смысл еще побороться. Да и зачем я на судьбу так полагаюсь? Не решает она ничего. Арсений смотрит на него и перебирает в голове имена, места, где они могли бы с Незнакомцем встретиться, но чувство, что разум играет с ним плохую шутку, и нужное имя ускользает, как только Арсений нащупывает. — Да ты не пытайся вспомнить. Видимо, так нужно. Голос его становится совсем натянутым. Он садится на край нижней полки, расставляя длинные стройные ноги и коленкой едва касаясь Арсения, которому вдруг становится неловко, и он смотрит на сложенные перед собой руки. — Интересные у вас догонялки, — говорит он. — Вот так сели на поезд и теперь катитесь в неизвестном направлении. — Да. Я не собирался, если честно, — признается Незнакомец. Он опирается локтем о столик между ними и вслед за Арсением заглядывает в окно. — Думал, мы на платформе останемся. Но как уж получилось. — Вы в самом начале сказали, что меня догоняли, — ввинчивает Арсений, а сам ждет реакции. У него может и прогрессирующая деменция, но не настолько. Последний час он точно помнит. — Догонял, — Незнакомец ничуть не смущается, улыбается. — Запомнили. — Как это не запомнить? Тот фыркает, качая головой. Его светлые кудряшки подпрыгивают, и у Арсения возникает резкое желание запустить в них руку — такие же они мягкие на вид? — А ты зачем на поезд сел? — спрашивает Незнакомец, кончиком пальца обводя край чашки. — А вы не знаете? — Губы Арсения трогает улыбка. — Я думал, вы все обо мне знаете. — К сожалению, не все. — Незнакомец делает глоток кофе. — Что у вас в голове происходит законам физики не поддается. — А вы мне и в голову пытаетесь залезть? — удивляется Арсений. — Хотите прогуляемся в вагон ресторан? — меняет тему Незнакомец. — Можем дойти до бара, потанцевать. — Вряд ли ночью кто-то да решит нас угостить, — подмечает Арсений. — Все спят. — Что вы такое говорите! — Незнакомец поднимается на ноги, головой едва не ударяясь о потолок. — В поезде никто не спит. Все веселятся и танцуют. — Хотите сказать, мы с вами тут одни соблюдаем режим? Незнакомец посмеивается. — Этой ночью никто не спит, Арсений. Пойдем. — Он аккуратно тянет его за локоть, но Арсений тормозит на выходе из купе. — Подождите, — оглядывает пустой коридор. — Как мы с вами пойдем в этом? Незнакомец непонимающе смотрит на него, пока Арсений не тычет пальцем в синий гусарский камзол. — А что тебя смущает? — Мы же не на маскараде, — говорит Арсений. Он, конечно, любит внимание привлекать, но не настолько. У него настроение страдать, почему никто не понимает? — Как я в этом пойду? — Обычно, — хмурится незнакомец. — Обещаю, выделяться ты не будешь. Сегодня же праздник, все придут нарядными. Да и не все равно, что подумают остальные? Арсений ничего не понимает. Он недоверчиво смотрит на своего таинственного соседа, но вопросов больше решает не задавать. Хочется довериться, но из вредности он все же говорит: — Так и скажите, что просто не хотите отдавать мне мою одежду. Незнакомец оборачивается, улыбается хитро, и Арсения подталкивает чуть вперед, обхватывая за локоть. — Как ты раскусил мой хитрый план, — смеется он. — Я же для этого в поезд и сел. В коридорах никого нет. Арсений старается идти тише, но в тяжелых гусарских сапогах это едва ли удается, и мерещится, что они вот-вот всех разбудят. Незнакомец, наоборот, шагает уверенно, о тишине точно не думает. Арсений и не замечает, как тот берет его за руку. Ладонь теплая, чуть влажная, но Арсению совсем не противно. Хочется довериться и отпустить себя. В теплой ладони незнакомца мирно засыпает его беспокойное сердце. И Арсений выдыхает. — Ну что ты затих, — говорит он. — Празднуют все, говорю тебе. Здесь никого нет. Смотри. Незнакомец толкает свободной рукой одну из дверей в купе, и Арсений чуть на него не шипит — неприлично же! Но за дверью никого не оказывается, даже вещей нет. — Видишь? Все в первом вагоне. — Поверю тебе на слово, — говорит Арсений. Теплая ладонь чуть сжимает его в ответ, посылая по венам и артериям в сердце новые импульсы и электрические разряды. Точно такие же искрят на кончиках его пальцев. Незнакомец его руки не отпускает, ведет вперед уверенно. Его широкая спина приковывает взгляд, и как маленькому ребенку хочется за ней спрятаться. Поезд бесконечный. За каждой новой дверью между вагонами скрываются похожие коридоры, и Арсений перестает считать. Лес за окном пропадает, сменяясь полем. Арсений всматривается в густое черное небо и различает звезды — белые маленькие точки, разбросанные хаотично по полотну. — Как красиво, — говорит он. — Это что за созвездие? Незнакомец останавливается рядом, щурясь. — Кассиопея? — хмурится. — Или Большая медведица? Я не разбираюсь, ты же знаешь. «Ничего я не знаю», — думает Арсений, но вслух говорит совсем другое: — А Малая тогда где? — Малая где-то рядом. — Незнакомец чешет щеку, задумчиво вглядываясь в окно, словно пытается Арсению ответить на все интересующие его вопросы, а ответы сам не знает. — Удивительно, правда? Отсюда они кажутся точками, а на самом деле больше нашей планеты. Огромные раскаленные шары, окружившие со всех сторон, — говорит Арсений. — Это неправда. — Что неправда? — не понимает он. — Никакие это не огненные шары. — Незнакомец подходит ближе к окну, его руку не отпуская. — Это фонари. — Фонари? — Да, самые настоящие фонари. Нам не видно, но между этими фонарями пролегают дороги, по которым тоже ездят поезда. — Вроде карты с созвездиями, — понимает Арсений. — А поезд наш туда поедет? — Возможно. — Незнакомец пожимает плечами. — Это уже от тебя зависит. Если не захочешь, то наша станция будет раньше. — То есть мы можем выйти хоть сейчас? — удивляется Арсений. — Кролик другое говорил. — Зависит от того, куда ты хочешь прийти. — Мне все равно, куда… — Значит, тебе все равно, в какую сторону идти, — перебивает Незнакомец. — Мы можем еще немного проехать вперед. — Куда бы ни выйти, лишь бы куда-нибудь прийти, — договаривает Арсений. Дверь в следующий вагон открывается, и мимо них пробегают девчонка, наряженная в костюм белки, и парень в красном камзоле. Девчонка тормозит, весело глядит на них, и Арсений вдруг понимает, что никакой это не костюм. Ее настоящий пушистых хвост качается из стороны в сторону, она обхватывает его лапой и прижимает к себе, чтобы не перегораживать дорогу. Парень тянет ее за собой, и Арсений видит, как он вытаскивает из кармана несколько орехов, кладет их в рот и громко щелкает. Звук неожиданный, резкий, разлетается по всему вагону и заставляет вздрогнуть. — Пойдем, Арсений. И он снова идет за Незнакомцем. Сердце в груди болит не так сильно, но ощутимо. Теперь к нему примешивается навязчивое чувство, что он обязательно должен вспомнить. В вагоне-ресторане шумно. Арсений замирает на пороге, не решаясь протиснуться внутрь. Глаза разбегаются от буйства красок, смех и песни обрушиваются лавиной. — Я же говорил, — наклоняясь, шепчет ему на ухо Незнакомец. — Никто не спит в эту ночь. Арсению чудится, что вагон шире предыдущих, что он магическим образом попал в сумочку Гермионы Грейнджер, где с помощью заклинания невидимого расширения, сюда уместилось столько пассажиров. Людьми их язык не поворачивается назвать: Арсений замечает кружащихся в хороводе белых медвежат с красными колпаками, снеговика с ведром на голове и шваброй в рукавице, белок в сарафанах, маленькую мышку с записной книжкой и застывшую у барной стойки лису с бокалом мартини. — Ну как же вы долго, — причитает Кролик, пробегая мимо. Его голос растворяется в музыке, но Арсений все равно слышит «время, как же его мало!» — Хочешь шампанского? — предлагает Незнакомец. — Я не пью. — Но сегодня такая ночь! — удивляется Незнакомец. — Неужели ты не хочешь загадать желание? — Сегодня ночь точно такая же, как была вчера, и будет завтра, — возражает Арсений. — Ничем она не отличается, да и какой смысл загадывать желание? Сколько бы я раз ни загадывал, оно никогда не сбывалось. — Это не значит, что стоит перестать пытаться, — улыбается Незнакомец. В освещении вагона его глаза становятся вовсе не черными, как показались в начале. Серо-зелеными. Теплыми. Ласковыми. — Может, у твоего желания накопительный эффект? Арсений на его слова отворачивается. — Думаю, что у судьбы свои планы на меня, — говорит он. — Не самые радужные. — Мне нравится теория, — говорит Незнакомец, — что если что-то суждено, то оно тебя найдет при любых обстоятельствах, но почему бы не подкрепить желанием? Или побегать во имя «помощи судьбе». — А вы романтик. — Пойдем танцевать, — Незнакомец тащит его в середину вагона, и притягивает к себе, устраивая руки на талии. Движение получается выверенным и привычным, и Арсений даже не успевает возразить. — Сразу предупреждаю, что танцую я плохо. — А зачем тогда пригласили? — Захотелось. Разве я мог отказать себе в удовольствии? Теплое дыхание Незнакомца обжигает щеку. Арсений прикрывает глаза, и музыка, как по-волшебству, сменяется на медленную, плавную. Его тело Незнакомца помнит: руки идеально ложатся на широкие плечи, как пазы простой мозаики; горячие ладони на талии чуть сжимаются, и Арсений думает, что они всегда были там; и пахнет от Незнакомца так по-родному, так знакомо, что хочется взвыть. Он помнит эти прикосновения. — Давно мы знакомы? — спрашивает Арсений. — Давно, — выдыхает Незнакомец. — Прости, — извиняется Арсений. — Совсем ничего не помнишь? Даже немного? Арсений молчит. Музыка качает его на волнах. Он думает, зачем он вообще сел на этот поезд, ведь ничего не помнит, а если не помнит, то и проблем никаких нет. — У меня болит сердце, — говорит он Незнакомцу. — У меня тоже. — Арсений его лица не видит, но чувствует, как тот понимающе кивает. — Это одна из особенностей сердца — болеть. — Ты меня не понял, — поправляет Арсений. — Оно разбито, только я не помню как. Незнакомец рукой ведет по его спине, гладит ненавязчиво пальцами пробегаясь по шву камзола. — Все я понимаю, — говорит он. — Скажи, — Арсений от него отодвигается. Он не дурак, совсем не дурак, и связать цепочку событий может. — Ты разбил мое сердце? Мимо проносится Кролик. Его красный костюм сигнальным спасительным маяком притягивает взгляд. — Ах, мои усики, ах, мои ушки, как же мы опаздываем, господа! Как же мы опаздываем! Совсем мало времени осталось! Ах, мой хвостик! Быстрее! Быстрее! — он смотрит на часы и растворяется в кружащих вокруг пассажирах. Незнакомец молчит, и Арсений решает, что тот на его вопрос не ответит. Он знает, что все понял правильно. В сердце зудит инстинкт самосохранения, не просто так ноет, и в любой другой ситуации Арсений бы бежал сломя голову, но теплые руки незнакомца, вторя его мыслям, притягивают ближе, так что Арсений вжимается носом в кожу шеи, торчащую над воротом камзола. Кудряшки щекочут лицо, и он задерживает дыхание. — Извини, — тихо говорит Незнакомец. — Все так по-дурацки вышло. Хотел все объяснить, а ты уехал. Он так на меня насел, что не отмотаться было, Арс. Ну подумаешь на следующий день приехал бы. Арсений поджимает губы. Он ничего не понимает, говорит наугад: — Ты выбрал не меня. Незнакомец судорожно выдыхает, и Арсению кажется, что у того под грудной клеткой такая же Черная дыра, болючая и пустая. — Глупости, — говорит он. — Я всегда выбирал тебя, но тут дело в безопасности. Не только моей, но и твоей. Ты же знаешь, как у нас все… С ней же несерьезно, ради фото. Да с ней вообще никак. По договору, какие там чувства. Она сама не веселится, а что делать. — Это замкнутый круг? — спрашивает Арсений. Все вокруг становится таким невзрачным, тихим и пустым. Есть только Незнакомец в его руках, вокруг которого вращается мир, и больше ничего. Как он может этот мир отпустить? Он же вместе с ним рассыпется на части. Незнакомец посмеивается. — Я бы так не сказал, — говорит он. — Мне точно так же больно, как и тебе. Я бы приехал на следующее утро, уже билеты на самолет взял, а ты так быстро все за нас решил. Вычеркнул меня, разве так делается, Арс? Разве это по-взрослому? — Не вычеркивал я тебя, — возражает Арсений. — Это ты от меня отвернулся. — Я сел за тобой в этот дурацкий поезд, — хмурится Незнакомец. — Разве это не говорит о моих чувствах? Арсений кисло улыбается. — Катя сказала, что ты к ним приехал никакой, попил чаю и лег спать. На звонки мои не отвечал, на сообщения тоже, и мне так тошно стало. А вдруг так навсегда? Арс, тебя не пугает это «навсегда»? Поз еще философствовать начал, сказал — «спокойно, твое с тобой, не твое с чужим», и у меня тогда совсем крыша поехала. Ты же мой, как я могу тебя отпустить? — И ты сел на поезд? — шепчет Арсений. У него сейчас сердце проломит грудную клетку, так сильно ударяется о ребра, что дышать тяжело. Вызывайте скорую помощь, немедленно. — Вроде того. Незнакомец отодвигается. Тепло шершавой ладонью проводит по щеке, и Арсению хочется приластиться, как коту. Он с ума окончательно сходит. Незнакомец обхватывает за подбородок, большим пальцем проводит по искусанным губам, обводя трещинки. Его сейчас поцелуют. Хочется застонать от восторга. Чувство предвкушения разливается в легких горячим раскаленным железом, и Арсений сам подается вперед, впечатываясь в теплые губы напротив. — Антон, — судорожно выдыхает он. — Я так скучал. Антон вздрагивает. Узнал. Его рука зарывается в волосы на затылке, чуть сжимая, прижимая к себе, и кажется, что ближе уже невозможно. Арсению хочется в него врасти, руками и ногами повиснуть и оплести со всех сторон. Сердце разрывает от боли, он прикусывает нижнюю губу Антона, не зная, куда себя деть. Тот в ответ стонет: — Тише, тише, Арс. — Арсению кажется, что Антон сходит с ума. Тот отодвигает его от себя, зелеными глазами рассматривая его лицо. — Я сейчас приду. — Антон? — не понимает Арсений. Не сейчас. У него в голове кавардак. Что Антон делает? — Ты куда? — Иду к тебе. Антон делает еще один шаг назад. Между ними дыра, пропасть. Арсений непонимающе разводит руками и подается вперед. — Ах, мои усики, ах, мои ушки, как же мы опаздываем! Как же мы опаздываем! — Белый Кролик подходит к Арсению и дергает его за рукав камзола, поглядывая на свои карманные часы, где стрелки хаотично вращаются на гвоздике. — Дорогой, вам пора выходить! У Арсения в ушах шум, словно включили помехи в телевизоре. Он смотрит в добрые глаза Антона и пытается понять, но тот лишь кивает, дескать «доверься мне», и это расстояние между ними логично. Все так и должно быть. Поезд издает протяжный сигнал, замедляясь. Пахнет приятной душистой старостью: выцветшими страницами книг, еловыми ветками, горьким миндалём и ладаном. И домом. Пахнет домом. Арсений со стороны наблюдает, как вытаскивает из кармана леджератор, прокручивает шестеренку на стенке коробка, и антикварный светильник у самой стены моргает желтой лампочкой, потухая и забирая кривые длинные тени.

───※ ·❆· ※───

— Дорогой, просыпайся, — Катя гладит его по плечу, склонившись над диваном, где Арсений уснул, кое-как уместив свои длинные ноги. — Скоро за стол будем садиться. Арсений смотрит на нее осоловело. Где поезд, несущийся вперед по промерзшим скрипучим рельсам, где звезды-фонарики за окном, обозначающие станции, где Белый Кролик? Где Антон? Арсений садится на диване, хмурится. — Дай мне пять минут, — просит он Катю. Катя кивает, включает светильник на столе и тихо прикрывает за собой дверь, оставляя его одного. В коридоре раздаются голоса и слышен шум телевизора. Савина проносится мимо двери, громко вдавливая пятки в пол. Арсений трет уставшие глаза. Все было настоящим, и ему мерещится, что в носу застыл запах ели и ладана, что на плечах осталось фантомное ощущение теплых ладоней и мягкий отпечаток губ на щеке. Антон был там с ним. Арсений берет мобильник с тумбочки. До полуночи остается двадцать минут. Алена пишет, что с девочками добралась до Флоренции, и Андрэ забрал их из аэропорта; родители встретили новый год три часа назад и прислали видео с сестрой и племянницами; Саша присылает кружок с пафосной вечеринки, где собрались самые талантливые и непонятые сливки общества. От Антона сообщений нет. Антон был в сети несколько минут назад, и ничего. Ни строчки, ни слова, ни звонка. Правильно, думает Арсений. Зачем писать. Они же расстались. Антон правильно поступает, что Арсению не пишет. Новый год с чистого листа. Сердце предательски сжимается. В прошлом останется Арсений. Хотя как останется: работать им все равно придется вместе. Арсений это видит бесконечным падением в терновый куст, но он взрослый мальчик. Справится, переживет. Переболит. Арсений идет в гостиную, где у стола собрались Позовы. Дима хлопает его по плечу, вручает бокал с шампанским, Катя пододвигает тарелку с салатом, параллельно на коленках нарядной Савины придерживая салфетку. — Пять минут, — говорит Дима. — Еще покурить успею. — Сиди уж, — Катя кивает на экран. Сама она вытаскивает маленький клочок бумажки из-под тарелки. — Сейчас будем желания загадывать. Арсений на ее слова улыбается, хотя у самого желание лишь одно — пойти дальше спать, желательно вернуться в тот же сон. Встречать с Позовыми новый год Арсений не планировал. Не планировал оставаться в Москве. Не планировал загадывать желания. — Арсений, бери бумажку. — Катя пододвигает ему чистый клочок и ручку. — Димка со мной жечь не хочет, будешь моим сообщником. У самого телевизора стоит елка. Настоящая, пахучая, раскинувшая ветки в разные стороны и касающаяся темных полок тумбы под телевизор своими длинными лапами. Катя в этом году превзошла саму себя и украсила елку старыми советскими игрушками, где только выцепила. У самого верха Арсений замечает белого кролика в красном костюмчике с позолоченными пуговицами на грудке, у самого пола — белка в сарафане и с плетеной корзинкой, рядом с ней — Щелкунчик, открывший рот. — Арсений, пиши быстрее, — торопит Катя. На экране телевизора появляются куранты, и Арсений тянется к ручке. Кате отказать сложно. Дверной звонок заставляет вздрогнуть на первом написанном слове. «Хочу» превращается в трагичную кардиограмму. — Кто это может быть? — Катя удивленно смотрит на Диму. — Да пьянь всякая… — Я открою, проверю. — Арсений поднимается с места и идет в коридор. Он не планировал встречать новый год в Москве. Не планировал встречать его с Позовыми. Не планировал загадывать желания. У него все было. У него был Антон. Антон смотрит на него виноватыми печальными глазами, как только Арсений открывает дверь. От него пахнет морозом, сигаретами и тяжелым ароматом ладана. Арсений не веряще впечатывается взглядом его безразмерную черную куртку, растрепанные кудри и румяные щеки. — Ты? — говорит он. Единственное, на что хватает. Здесь. Стоит на пороге, уставший и взъерошенный. Арсений слышит, как начинают бить куранты, как суетится Катя, поджигая несчастную бумажку, как смеется Савина и ворчит Дима. Арсений слышит, но не может сдвинуться с места. Антон подходит ближе. В его родных зеленых глазах столько тоски и нежности, затапливает до краев. Пробирает до костей. — Я, — говорит Антон. — Выбираю тебя. Его губы горячие и сухие. Широкая ладонь зарывается в волосы на затылке, чуть оттягивая темные пряди. Он дает секунду, чтобы вдохнуть ледяной воздух, и снова смазано касается обветренных губ. Арсению больно изнутри, как если бы в ребра вонзилось несколько стрел, но не от того, что неприятно, нет, просто это Антон. С Антоном всегда так и никак иначе. Арсений вцепляется в его пуховик, притягивает ближе. Куранты бьют, и Арсений думает, что все потом. Все потом. Антон здесь, и больше ничего загадывать не надо. По игрушечной железной дороге под елкой идет паровоз и тянет за собой состав. На поезд можно сесть без билета, он обязательно довезет до нужной станции. Савина сажает на крышу поезда Белого Кролика и вглядывается в окна, смеясь: — Ах, мои усики, ах, мои ушки, как же я опаздываю! Быстрее!