Исповедь

«Отпущение грехов дарует не исповедник, а сама исповедь».

Оскар Уайльд

Никто навис сверху, смотря Артуру в глаза. В голове такой безумный шум, что он совсем не слышал своих мыслей. Да и не думал он ни о чём. Просто смотрел на Артура, вспоминая черты его лица и понимая, насколько он постарел. Стало больше морщин, в волосах, хоть и коротких, проглядывалась седина и начинающееся облысение, а во взгляде читалась только усталость и разочарование. Разочарование в жизни. В людях. В нём. — Почему, Никто? — голос Артура был хриплым, едва ли отличимы от шёпота. Никто не знал, почему. Он не думал, что это будет важно. Он вообще не думал. — Не знаю. Артур молчал. Он просто смотрел. Лицо его было хмурое, ему явно было больно. И не понятно, от чего больше: от переломанного позвоночника или от Никто. Скорее всего и от того, и от другого. — Десять лет прошло, Никто. Артур продолжал смотреть в чужие глаза напротив. Он больше не узнавал их. Они были пустыми. В них не было гнева, ненависти, раздражения. Даже безумия больше не было видно. Теперь в них была лишь безжизненная пустота. И Артуру стало жаль. Их отношения всегда были слишком странными. Слишком жестокими. Слишком кончеными. Потому что они сами были странными, жестокими и отбитыми до такой степени, что матери родные бы никогда не поверили. И оставалось лишь гадать, кто был безумнее. Но Никто жизнь переломала сильнее. Изуродовала. Покалечила. Сломала. Но не тело. Душу. Саму его человечность. Его существо. Забрала всё, что только смогла и оставила людям сгусток боли, ненависти и сумасшествия. Сгусток, который никто не любил. Даже он сам. Который все боялись. Которого все сторонились. И который сторонился всех. Который всех ненавидел. Который не чувствовал ничего, кроме страха, боли и ненависти. Никто мало говорил, редко снимал маску, редко замечал людей вокруг. Никто ненавидел себя, своё уродство, голоса в голове. Он ненавидел свою жизнь. Но почему-то не хотел её заканчивать. И этот огонь ненависти Артур видел всегда. Но не сейчас. Сейчас перед ним была пустая, мёртвая оболочка. Кто-то, кто раньше был человеком, даже если поломанным и перебитым. Но сейчас перед ним никто. Действительно никто. И Артуру захотелось дать ему что-то. Что-то кроме страха и боли. Что-то маленькое, едва теплящееся в нём самом. Не глупую шутку. Не прикосновение. Не секс и удовольствие. Чувство. Маленькое. Странное. Непонятное чувство. Артур протянул руки к его лицу. Пальцы коснулись ремешков маски, но Никто не двинулся. Он просто продолжал смотреть Артуру в глаза. Как мёртвый. Маска быстро поддалась, и Артур снял её. На секунду замер. Никто был всё так же уродлив, как и раньше. Левый угол губ стянут в уху неправильно сросшимися тканями, кожа бугристая от ожогов, всё лицо покрывают мелкие, но явно глубокие шрамы. Левое ухо больше похоже на подгнивающий огрызок яблока. Ничего не изменилось. Только появились морщины и плешивая щетина. Артур проводит кончиками пальцев по щеке, медленно ведёт к скуле, и что-то внутри окончательно обрывается. Что-то старое. Что-то забытое. — Какая же ты мразь, Никто. Артур поджимает губы, обхватывая его лицо обеими руками, заставляя Никто наклониться ближе. Никто опускается на локти, почти ложась на Артура. Голоса в голове замолкают. Тишина. Стук сердца. Тихое дыхание Артура. Его руки. Тёплые. Дрожащие. Никто замирает. Из тишины в голове вдруг мелькает что-то маленькое. Старое. Что-то из прошлого. Из далёкого прошлого. Очень далёкого. Что-то живое. Но он не отталкивает. Не забивает это что-то обратно в угол сознания, закрывая внутри. Голоса не перекрикивают наперебой, прогоняя это что-то. И Никто чувствует. Как сводит руки. Как спирает дыхание. Он совсем перестаёт дышать. Ему больно. Лёгкие горят. Но он не знает, как вдохнуть снова. Артур упирается лбом ему в плечо, закрывая глаза. Он устал. От всего устал. Руки Никто обвивают его, и он ложится сверху. Неловкие, неправильные объятия. Болезненные. Но Артур не отталкивает. Обнимает тоже и закрывает глаза, надеясь больше никогда их не открыть. Он уже давно не чувствовал тепла рядом. Именно такого тепла. От которого ноет в груди, связывает все кишки в морской узел, от которого сводит все конечности разом и кажется, что кости трескаются и трещат. Давно не чувствовал той самой тяжести тела рядом. Они долго лежали без движения. Артур боялся шевелиться, будто от любого микродвижения всё это наваждение рассыпется, как тонкая корочка льда на луже. Артур чувствует под руками напряжённые мышцы. Тепло. Кажется, что он чувствует каждый электрический импульс, проходящий по чужим нервам. Или по своим. Он уже не понимает. Никто не двигается. Почти не дышит. Ему страшно. И больно. И мерзко. От самого себя мерзко. Он действительно был той ещё мразью. Бросил его. Оставил одного. А ведь он лучше других знал, что кроме него — Никто — у Артура, в целом то, больше никого и не было. Никого настолько близкого, перед кем он мог плакать. Никого, рядом с кем он мог спать, не задумываясь о своей безопасности. Никого, кто видел его руки без повязок и рукавов. Вот только Никто соврёт, если скажет, что ему было не плевать. Ему было плевать целиком и полностью, 24 часа в сутки, 7 дней в неделю. Он никогда не вслушивался в пустую болтовню Артура, отмахивался от него, как от назойливой мухи, не обращал никакого особого внимания, которого Артуру, наверное, очень хотелось. Для него он был не больше чем очередной напарник, которого ему втюхали, чтобы поиздеваться над новичком. Ему было просто плевать. Он просто был человеком, который никогда не закрывал свой рот, постоянно выводил его из себя и позволял делать с собой всё, что только Никто прийдёт в голову. Не пересчитать тех раз, когда он выворачивал Артуру руки, ломал кости, душил и был на грани убить его. Но Артуру это нравилось, и Никто никогда не задавался вопросом почему. Потому что ему плевать. Не настолько, чтобы прикончить его и бросить тело в лесу, но достаточно, чтобы иногда позволять себе слишком много. Та далёкая его часть, которая сохранила остатки былого светлого разума, пыталась слушать Артура. Его пустой трёп, его рассказы о прошлом и редкие просьбы побыть рядом на пять минут дольше обычного, его тихие усталые рыдания, пока Никто продолжал заламывать ему руки и трахать, будто сегодня его последний день. Но за голосами, вечно кричащими и выпивающими из него последние соки, он не мог его слышать. Или не хотел. Никто никогда об этом не узнает. Иногда он думал об этом. Почему ему было плевать? Они всегда работали вместе. Почти с самого появления Артура в их части. Они защищали друг друга. Делили паёк на двоих. Спали в обнимку с автоматами, прислонившись друг к другу спиной. Он всегда оставался с Артуром после секса. Не обхаживал и не жалел, но никогда не уходил. Просто лежал рядом, позволяя Артуру засыпать на его груди. Он всегда целовал его, когда замечал, что Артур на грани крика. Смазано, грубо и не с большой охотой, но целовал. Это было стопроцентное доверие. Он себе не доверял так же, как Артуру. Артур видел его голым, без маски, во время приступа и после него, раненого, уставшего до такой степени, что едва мог стоять. Он доверял Артуру свою жизнь, не оборачиваясь во время боя, зная, что тот идёт следом. Неужели этого было мало? Почему ему было настолько плевать? Последний раз Никто видел Артура только в бою, за несколько минут до того, как его придавит куском бетонной балки, разлетевшиеся в щепки от взрыва. А потом только пару секунд через окно общей комнаты, выходящее на плац, когда Артур навсегда покидал военную базу. И больше никогда. Все десять лет ему было всё равно и на Артура, и на его жизнь. Или он только убеждал себя в этом? Всё, что он помнит из последних десяти лет, это проклятое одиночество и тишину. Приступы стали случаться в два раза чаще, пока не перешли отметку 2-3 раз за день. Он становился неуправляемым. Почему? Потому что никого не было рядом? Было много солдат. К нему часто приставляли напарников, он водил группы. Людей вокруг навалом, но голоса в бешенстве разрывали остатки его рассудка. Потому что некуда было спускать пар? Раньше он прекрасно справлялся с этим сам. Не сильно эффективно, но справлялся. Что изменилось? Он не понимал. Метался, как бешеный загнанный зверь, сводимый с ума собственным сознанием. Или его отсутствием. Он уже не понимал. В голове стоял такой ужасный шум, что он совсем перестал слышать собственные мысли.

Он потерял себя.

Потерял остатки человечности. Остатки разума и изломанной души. Он ничего не чувствовал, ничего не видел, ведомый рефлексами, привычками и приказами. Будто его заперли где-то далеко, а его тело жило само по себе. Он слышал этот невыносимый гул голосов, но больше не мог на них влиять. Невыносимое, отвратительное чувство. Тело казалось чужим, а он — отделённым от разума. Вокруг абсолютная пустота, отсутствие чувств и мыслей. Он превращался в пустую оболочку. Никто действительно стал Никем. Стал Отсутствием чего-либо. И это ничто помнило лишь одного человека, который мог бы ему помочь. Найти Артура было не сильно, но ощутимо сложно. Несколько месяцев назад Никто самовольно покинул базу и отправился на поиски. Выведать что-либо у полковника было той ещё задачей, но какие-то крупицы информации он всё-таки получил. Потом стал вспоминать всё, о чём Артур когда-либо говорил. Потом просто молиться, чтобы догадки были верны. К сожалению, он ничего об Артуре не знал. Тех мелких и блёклых воспоминаний его постоянной болтовни едва хватало, чтобы выстраивать какие-то логические цепочки, которые могли бы помочь поиску.

А жив ли он вообще?

Ванкувер — большой город. Никто жил там последние два месяца, кажется, исходив его весь. Каждую улицу. Каждый двор. В голове абсолютно пусто, ни одной мысли, только постоянно кричащие голоса. Но он нашёл. В каком-то захудалом клубе, за баром. Артур был почти таким же, как и раньше: наглым, не умеющим держать язык за зубами и не видящим личных границ. Вот только теперь совсем не улыбающимся. С явными морщинами. С просматриваемой сединой. С плотно сжатыми губами и холодным, пустым взглядом. И без того светлая кожа стала болезненно бледной. Он осунулся, сгорбился, иногда его потряхивало от боли при каждом движении. Ему приходилось опираться на трость, чтобы передвигаться. Если бы Никто не знал его раньше, он бы никогда не подумал, что у этого мужчины, который едва может ходить, за плечами война и пара десятков лет службы. Что раньше он был совсем другим. Никто сидел за баром, не сводя с Артура глаз. Он почти не двигался, мышцы сводило от напряжения. Он знал, что Артур его видел. В этом не приходилось сомневаться. Его раздражение и недовольство буквально были написаны у него на лице, хоть он ни разу даже не повернулся в сторону Никто. Эта странная немая сцена действовала на нервы, но никто из них ничего не предпринимал. Был ли смысл? Прошло столько времени… Весь путь Артура домой Никто шёл с ним. Сначала слегка поодаль, но потом всё же сравнялся. Ходить Артуру было тяжело даже с тростью. Он сильно хромал, испытывая боль от каждого своего движения. Они не говорили. Не о чем. Молча шли, будто так всегда оно и должно было быть. В голове металось много мыслей, но Артур не озвучил ни одну из них. Не осмелился. Не здесь. Не на улице. Не там, где могут видеть люди. Он знал, чем всё кончится и ему совсем не хотелось рыдать посередь улицы. А он будет рыдать. Если не сейчас, то когда-нибудь немного позже. От боли. От обиды. От злости. От собственной никчёмности. От всего и сразу, вдруг обрушившегося на его уже совсем не стальные нервы. Он устал. Ему больно. Он ест таблетки пачками и совсем не за горами тот день, когда у него откажет печень. Когда он совсем не сможет ходить и будет лежать в постели, смотря в окно, как узник. Когда он станет полноценным инвалидом и будет вынужден жить на социальные пособия. Хотя, это и жизнью-то толком не назовёшь. Лучше застрелиться, пока он всё ещё может стоять на ногах, хоть и совсем неровно, а не страдать лёжа в своей спальне, как на смертном одре. Правда, со смертью он теперь не спешил, хоть жизнь дальше и была беспросветной и всепоглощающей темнотой. Ему давно хотелось нормальной жизни. Счастливой. Адекватной. С семьёй. С кошкой. С цветами на подоконнике. С кольцом на пальце. Но в молодости он слишком хотел стать героем. Хотел стать тем, кем будут гордиться, кого будут показывать по телевизору.

Но жизнь превратилась в Ад.

В его персональный Ад.

И он ненавидел этот Ад.

Они всё так же молчали, заходя в дом. Артур не видел смысла в вопросах, а Никто всё равно не дал бы ни одного ответа. Потому что он и сам не знал. Ни тогда, десять лет назад, ни сейчас. Так есть ли смысл их задавать? Нет. А хотелось так сильно, что зубы трещали. Никто наблюдал за обычной вечерней суматохой Артура: таблетки, ванна, снова таблетки, три стакана воды, скудный ужин из того, что оставалось в холодильнике, минута передышки посередь кухни. Никто помнил его другим. Помнил вечную кривую ухмылку, острые слова, язвительный блеск в глазах. Он помнил, как тот, будучи сорокалетним мужиком, бегал с новобранцами на перегонки до душа или столовой. Как они проводили ночи. Помнил крики. Слёзы. Боль. Теперь это казалось старым странным сном. Давно забытым. Больше ничего не было. Всё рухнуло. Абсолютно всё. И они сами рассыпались, как карточные замки. Артур сел на кровать. Усталость давила на плечи и он больше никогда от неё не избавится. И от страданий. И от боли. И от жизни. Пустой и безжалостной. Никто остановился в дверном проёме. Такой же пустой, как и Артур. Такой же уставший и измождённый жизнью, болью и страданиями. Точка невозврата на самом дне бездны их страданий и душевного уродства. А дальше абсолютное ничего. Артур лёг на кровать. Ему не хотелось ничего выяснять. Не хотелось ничего спрашивать. Не хотелось ничего знать. Хотелось стать просто безвольной частицей мироздания, годной для чего-то большего, чем его дрянная жизнь. Никто подошёл к кровати и сел на край рядом с Артуром. Где-то далеко внутри раз за разом что-то обрывалось. Что-то старое и забытое. Они долго так лежали. Сердце ухало в груди, а пустота внутри перестала болеть так сильно. Никто чувствовал чужое тепло. Чужое дыхание. Чужие руки. Чужую боль. Чужой страх. Чужие страдания. И что-то до безумия горячее. Пронизывающее застывшее и опустошённое сердце. Артур гладил его дрожащими руками по спине, уткнувшись в плечо. Бросало то в жар, то в холод, сводило мышцы и связывало внутренности в узлы. Он тихо всхлипывал. Никто слушал. Слушал, боясь пошевелиться. Боясь снова всё сломать. — Прости меня.