Похорони свет.

Лоргон смотрит на кровь на своих руках. Дождь смывает её, вязкую и багряную, капли орошают землю, для которой не впервой впитывать кровь и плоть сгинувших здесь. Всё, что он чувствует — это бесконечная усталость и грязь. Она оседает под лёгкими, её нельзя смыть с кожи, сколько бы раз Лоргон ни пытался отскрести её мылом, растирая руки, ноги, грудь и лицо докрасна. Хотелось содрать кожу с себя и вымыть всё изнутри, хватит, это должно прекратиться, это должно… — Лоргон! Он медленно моргает, осознавая мир вокруг. Крови на руках больше нет, как нет и земли — только плотный теплый пол под ногами. За окном шумит бесконечный дождь и это единственная параллель со старым воспоминанием. Но в нём, по крайней мере, не было недовольной эльхи. Отвратительно. — Лоргон! — Лиса повышает голос, смотрит настороженно и не первый раз осторожно, но настойчиво дергает его за руку, пытаясь привлечь к себе внимание. — Я слушаю. — Наконец-то,— в её звонком девичьем голосе слышится раздражение.— Айвен пьян. Что. — Что? Когда, блядь, успел только? Как? От желания вытрясти из Лисы всю информацию разом Лоргона удерживает только сила Всевышнего, не иначе, потому что терпения к этой девчонке становится всё меньше. Мало ему было проблем. — Я предложила выпить, мы разговорились, а потом… Смотрю: бутылка уже и пустая вовсе, а Айвен взял и заснул, прямо во время моего рассказа о том… — Хватит,— прерывает её Лоргон, потирая пульсирующий висок.— Я даже спрашивать не хочу, как можно было додуматься до такого… Бреда. Мне-то ты чего жалуешься теперь? Не понравился пьяный возлюбленный, невестушка? Уже не такой доброжелательный, да? Уже не любит тебя, да? Он чуть ли не давится своим гневом, распаляясь, пока зрачки Лисы сужаются. Её хищное желание повалить его на пол и накрепко впиться зубами в шею очевидно до смешного, вот ведь, взаимная ненависть порождает самые интересные связи. Очень жаль, что эльхами Лоргон брезгует и любое прикосновение к таким, как она, вызывает желание отрубить себе руку. Ну, так, чтобы не подхватить заразу какую. Лиса шипит, делая шаг назад и зная, что с такими людьми как Лоргон, лучше держать дистанцию. Вспомнилась та нелепая пощечина. — Н-не говори глупостей! Я просто хочу, чтобы ты присмотрел за ним и помог. — А ты на что?- кривится Лоргон.  — А мне…— Лиса поджала губы.— Страшно. Там алкоголем несет, тяжело. Вдохнуть и плавно выдохнуть, совладать с бушующими эмоциями… Лоргон натягивает на лицо улыбку. Судя по реакции Лисы — вид у него убийственный. — Спасибо, что сказала, Лиса. Я позабочусь о капитане, можешь спать спокойно. Круто развернувшись, Лоргон тихо щелкает языком и уходит из темного коридора прочь, не собираясь продолжать этот бездарный диалог, призванный его разжаловать. Уходя, он не видит лукавой улыбки, расцветшей на миловидном лице Лисы. Всё прошло складно, как по нотам.

***

В полумраке кухни видно мало, но Лоргон без труда различает сутулую фигуру, уснувшую за столом. Хорошо хоть Айвен руки под голову подложил, глядишь, шея болеть не будет от неприятной позы. У него, помнится, по молодости кости так хрустели, что Лоргону и остальным только потешаться оставалось. Сразу после того, как этот дикий, резкий хруст заставлял их вздрогнуть от неожиданности. Дурной такой, наверняка ничего не поменялось за столько лет. Лоргон не торопится ни будить Айвена, ни тащить в постель. Бесшумно подбираясь ближе к нему, он аккуратно стягивает багряную повязку со лба Айвена, оставляя тонкий лоскут ткани на столе, а затем накрывая ладонью черную, взъерошенную макушку. Приходится прикусить губу.  Точно к шелку сейчас прикасается, и отказать себе не может. Соблазн вот так коснуться Айвена всегда был велик, оттого пальцы Лоргона проходятся между густыми прядями. Не волосы – хвойная смола, но под мозолистыми подушечками пальцев ощущаются до одури хорошо. А теперь ему все-таки стоит донести Айвена до кровати, пока тот не проснулся; вряд ли его впечатлит такое посягательство на личное пространство. Не эльха же трогает. Хотя, по скромному мнению Лоргона, он гораздо лучше. Беря Айвена на руки, он аккуратно подхватывает его под сгиб коленей и придерживает спину ладонью, а затем направляется прямиком в спальню. Шаги у Лоргона беззвучные, дыхание тихое, создается впечатление, будто во всём доме — никого. Слабый запах дождя смешивается с хвойным ароматом, царящим в доме. Или это от Айвена так пахнет? Пытаться принюхиваться Лоргон не собирается, не стоит испытывать судьбу. Как только дверь за ним закрывается поплотнее, Лоргон опускает тяжелое, спящее тело на постель, а сам садится на её край.  — Угораздило ведь тебя напиться, а?— едва слышно бормочет он, накрывая теплым пледом Айвена. Замерзнет ведь, если так оставить. Жалко.— А со мной никогда и бокала не осушил. Отказывал всегда, упрямился… Чем только она тебя взяла? Думать об этом — самоубийство, но отвлекаться от горечи нужно. За долгие годы Лоргон так и не сумел усмирить чувства в сердце, лишь спрятать их как можно дальше, в закрома своей души, чтобы никто не посмел достать. До наивности простая привязанность не должна была становиться чем-то подобным, Лоргон знал, был предупрежден, догадывался, но… Разве хоть кто-то властен над сердцем? Всевышний и без того достаточно наказал его за эти чувства. Тяжелый вздох оседает в тишине, по стеклам бьет дождь. Охота лечь рядом, но оно того не стоит. Лоргон возвращает ладонь на макушку безмятежного спящего Айвена, с лаской перебирая его волосы.  — Интересно, снятся ли тебе до сих пор кошмары? Я вот помню, что снились…— Лоргон отводит потускневший взгляд к окну.— Мне тоже. И до сих пор. Веришь? Это всегда были странные, бессвязные сны. Иногда ему нравилось представлять, что снится прошлое, которого он никогда не мог вспомнить, а потом эта мысль потеряла смысл. Прошлое было не нужно, пока рядом был Всевышний, бережливый и любящий исполняющих его волю. Лоргон помнит: в этих снах он был простым ребенком или подростком, но трагично терял всё, что ему дорого. Реже снились сны, связанные с собратьями крестоносцами. Со всеми, не считая… Лоргон вздрагивает, прикрывая глаза и прикладываясь щекой к прохладной стенке. А ведь некоторые из этих кошмаров случались в реальности. А ведь он всё помнил, каждый миг и хотел бы пережить некоторые из этих воспоминаний заново.

***

Когда они отправляются в совместный поход — мир ещё совсем юн, юны и они. У Айвена волосы торчат, он похож на потрепанного вороненка, а у Лоргона они вовсе развязываются, выскакивая из-под ленты. Длина не та, но и стричь рука не поднимется.  Почти подходит пора возвращаться. Небо над головой ясное, лучезарно голубое, ни единого облака. Лоргон неприкрыто любуется, как оно отражается в карминовых глазах Айвена. Айвена, который злится на него. Или пытается делать вид, что оно так, вот только Лоргон его не первый день знает, потому лишь обезоруживающе улыбается. — Ты их разбаловал и специально до последнего в секрете держал,— недовольно поджимает губы Айвен.— Знаешь же, что твоя ложь и ужимки эти потом плохо закончатся. Не только для тебя. — Не будет. Ты ведь меня прикроешь, правда? — Я сейчас слезу с лошади и будешь подставлять уже вторую щеку. Лоргон не может не рассмеяться, заливисто и весело. Знает: угрозы у Айвена серьезные, рука тяжелая, но так смешно смотреть за ним, похожим на волчонка. Волосы все ветер растрепал, взгляд пристальный, желваки чуть ли не играют. На него нельзя обижаться, да и Лоргон не стал бы держать зла на соратника и близкого человека.  Любимого человека, от которого в груди тепло разрастается и к которому цветут нежные чувства. Похожи на те белоснежные цветы, которые они так часто видели у тянущихся кряжей, находящихся подле знакомой всю жизнь церкви. — Остановимся здесь?— Лоргон провожает взглядом небольшой город, расположившийся за деревьями.— Вряд ли по пути что ещё будет, так хоть переночуем и дальше двинемся. И поедим. Припасов совсем нет, зато монетки найдутся. — Остановимся,— соглашается Айвен. В голосе сплошная усталость, но уже нет прежнего раздражения.— Хочу отоспаться, иначе в следующем бою головы лишусь. — Ну, я тоже не горю желанием остаться в одиночестве. Другие плохо переносят мою разговорчивость. — Это потому что ты за словами не следишь. — О? Так ты всё-таки внимательно слушаешь меня, да? Как знал, что могу доверять тебе, Айвен.  Даже оборачиваться не нужно, чтобы понять, что он закатил глаза. Разговорчивость Лоргона не так уж трудно контролировать, но иногда подоставать кого-то охота, а в присутствии Айвена так и вообще умолкать не хочется. Его бы воля — часами бы говорил или слушал, если позволит, если решит рассказать что-то тоже. Лошадей они вверяют хозяину постоялого двора, не обделив монетой. Осталось только закупиться необходимым, в том числе пищей, потому что то, что предлагал хозяин, росленький седовласый мужчина с лисьим взглядом, доверия не внушало. Конечно, травить слуг Всевышнего никто не станет, но это не повод испытывать судьбу. Так, пока Айвен отлучается торговаться за какие-то безделушки, которые тоже хочет привезти домой, не одному же Лоргону баловать их братьев и сестер, он, теряясь ненадолго в мыслях, оказывается возле прилавка с украшениями. Женщины, наверное, отсюда не уходят, столько всего, что глаза разбегаются. А Лоргон тоже драгоценности и интересные вещи любит, так что опытный взгляд пробегается по серьгам, амулетам, бусинам, кольцам, сразу отсеивая подделки и некачественные материалы.  Если и смотреть — то только самое лучшее. Его взгляд приковывает перстень, явно повидавший множество судеб. Старинный, наследный наверняка, а серебрится на солнце лучше прочих, пока кровавые рубины в нём остро сверкают, вызывая у Лоргона восхищенный вздох. Он не был любителем такого рода вещей, но трудно было не отметить мастерство, с которым было выполнено это тяжелое кольцо. — Примерить хотите, господин?— низкорослая торговка аккуратно поднимает кольцо, зная, куда устремлен взгляд Лоргона, и протягивает его.— Примеряйте. Оно свадебное, истории интересные имеет…  Лоргон кивает, вполуха слушая торговку. На разговоры сейчас не тянет, оттого он с должной осторожностью надевает кольцо на палец, поднимая ладонь вверх. Рубины вызывают воспоминания и нежный образ в его голове. — Тоже жениться собрался? Лоргон вздрагивает, с коротким и непонимающим “А?” оборачиваясь к Айвену. Хмурому такому, еще секунда и в горло вцепится. День сегодня явно не задался. Если не год вовсе. — Куда уж мне? И оставить тебя в гордом одиночестве? И не мечтай,— фыркает Лоргон, снимая перстень с пальца и возвращая торговке.— Уже полюбоваться нельзя. — Уж лучше одиночество. Я не перенесу ещё одного рассказа о жуках. С притворно возмущенным вздохом Лоргон прикладывает ладонь к сердцу. Айвен тяжело вздыхает. — Не драматизируй. Не надо. — Ты ранил меня в самое сердце. — Лоргон. — Я вовек этого не забуду и буду тебе припоминать. Это разбило меня, это был удар клинком в спину, самый настоящий! — Когда-нибудь…— Айвен трет переносицу, не продолжая и отмахиваясь. — Вы как женатая пара,— очаровательно улыбается торговка, подпирая голову тонкой ручкой.— У нас есть такие же, как вы. Тоже кольца у меня купили и ходят теперь счастливые, вон, даже сиротку приютили. — Слуги божьи?— вскидывает бровь Айвен, отвлекаясь от очередного витка головной боли, причина которой всё ещё возмущалась. — Нет. Мужчины. Непонимания на лице Айвена настолько много, что Лоргону становится смешно. Но он понимает, что смеяться не стоит и не над чем. Айвен, в отличие от него, может, категорично и негативно настроен к подобным вещам. Просто раньше эта тема ни разу не поднималась, а тут — удачный случай. Девушка, видя, что слуга божий пребывает в прострации от таких новостей, поспешила пояснить, заговорщически понизив голос: — А что? Всевышний говорит нам, чтобы любили ближнего своего. Не нравятся им женщины, чего поделать-то? Зато как с друг другом ладят! Айвен моргает. Лоргон любуется, как кончики его ушей заливаются румянцем, и давит улыбку.  — Любви всё покорно,— наконец сухо произносит Айвен.— Пошли. Я тебя обыскался. — Так уж и обыскался? Ответом и в этот раз служит недовольный взгляд, брошенный Айвеном через плечо. Всё, что остается Лоргону, это поспешить следом, попрощавшись с торговкой. И всё равно кольцо западает в память. Может, выкупить его и сделать такой подарок? А оценят ли? Реакция у Айвена была неоднозначная. Лоргон думает и запоздало понимает, что они приближаются ни к постоялому двору, а к начинающемуся редкому лесу у пределов города. Здесь и людей меньше, и темнее, а ещё… Лоргон чувствует: погань стягиваться начала. Значит, у них есть работа. Судя по затянувшемуся мрачному молчанию и тому, что Айвен упорно отказывается смотреть в его сторону, надо срочно что-то предпринять. Он открывает рот… — Ты хотел сделать подарок для Руи? Милостивый Всевышний, за что ему всё это? — Не совсем,— уклончиво отвечает Лоргон, вынимая меч из ножен и встречая тяжелый взгляд Айвена.— Просто приглянулось. — Но ты бы хотел, чтобы у вас были обручальные кольца?— продолжает допытываться Айвен. — Нет.  То, как он хмурится, вызывает у Лоргона всполох воодушевления. Жаль, что всего и сразу не расскажешь. Айвен своих эмоций пугается, что уж говорить про чужие. Задохнется ведь, если Лоргон скажет. Или убьет наконец. — Однажды вы с ней обвенчаетесь и станете счастливой семьей. Вероятно, даже покинете службу ради этого. Ты оставишь меня. Голос Айвена потерянный, наполненный знакомой тоской. Лоргон замирает, пальцы рассеянно гладят эфес клинка. Он никогда не думал, что Айвен настолько дорожит его присутствием и их дружбой. Да, случалось, что они ссорились, ввязывались в драки и неприятности, однако одно дело — знать это, другое — слышать напрямую.  Это решительно меняет всё. Как и взгляд Айвена, бегающий среди деревьев снова. Лоргон крадучись подбирается к нему, хлопает по плечу и подталкивает вперёд. — Пошли. Избавимся от погани, пока ты ещё чего не надумал себе,— его взгляд смягчается, когда он направляет Айвена вперед, легонько подталкивает под спину. Ладонь удобно размещается между острых лопаток.— Знаешь ведь, что брак — последнее, что слугу божьего ждёт, а обеты и слова я нарушать не могу. И бросать тебя тоже. Кто ещё будет терпеть твой дурной характер, а? Лоргон чуть ли не воет от последующего тычка в бедро, а Айвен остаток дороги потирает ушибленное плечо. От погани и следа ни единого не остается.

***

Память — вещь отвратительная. Только теперь он осознает, как скучает по старым временам, когда всё ещё было просто. До войны, до полосы несчастий, когда мир формировался только вокруг них и был предательски ласков, окрыляя мечтами. Но мечтания рассеялись вместе с красочными снами. Лоргон никогда не мечтал о чем-то для себя, как и не просил Всевышнего исполнить алчные желания, навеки укоренившиеся в его душе. Все просьбы, каждая его мольба — всё было посвящено лишь братьям и сестрам из ордена, невинным душам, которые страдали не по воле Всевышнего, а из жестоких намерений других детей его. Всё им и Айвену. Всегда. Потому что так правильно. Потому что свою душу, грязную, истерзанную, он отмолить никогда не сможет. Но чужие будет воспевать веками. Со стороны кровати раздается недовольное мычание, а затем тяжелое, едва управляемое тело неудобно переворачивается.  — Руку убери… Я тебе девица, что ли, по волосам гладить?— доносится до ушей недовольное хриплое бормотание. Лоргон отворачивается от окна, только сейчас понимая, что не знает, сколько времени прошло. За окном свирепствовал шторм и раскатистые отзвуки грозы чередовались с яркими вспышками молний. Повезло, что он решил не идти до деревни. Его взгляд встречается с мутными глазами Айвена, щурящегося и явно пытающегося сфокусироваться хоть на чем-то в полумраке. Дается это ему с трудом. — А чем не девица? Только ласки не просишь,— у Лоргона нет сил натягивать на лицо улыбку, вместо этого он намеренно взъерошивает волосы Айвена, вызывая череду гневных звуков и слабую попытку шлепнуть его по слишком смелой ладони.— Не сердись. Я просто задумался и увлекся. Не думал, что у тебя настолько мягкие волосы. — Ты вообще думаешь редко,— фыркает Айвен, кутаясь в плед.— Ложись. По тому, как он морщится, Лоргон может слабо предположить, что похмелье не за горами, а вместе с ним — и головная боль. Только терпеть мигрени Айвена ему не хватало, это же никому в доме покоя не будет. А, впрочем, позаботиться о нём надлежащим образом Лоргон сумеет. Вот только предложение застает врасплох. Айвен явно пьян и с трудом понимает, о чем говорит, повезёт, если с утра ничего припоминать не будет. Лоргон видит решимость в чужом взгляде и намёк: лучше расценивать это как приказ, ведь речь идет о желаниях Айвена. Не о его собственных.  Даже если сейчас эти желания совпали. Красное пальто, впитавшее с годами в себя металлический запах крови, её вязкий цвет, отправляется висеть на стул. Лоргон умещается с другой стороны кровати, не сопротивляясь, когда чужие пальцы нервно и плавно стягивают ленту с его волос. Серебро прядей ниспадает на плечи, щекочет шею и лицо. Лоргон лишь ложится рядом, позволяя укрыть себя пледом, хотя думал, что такой милости уже не дождется. Всё это время Айвен смотрит только на него, кажется, вовсе не моргая. За окном гремит гром, шумный и настойчивый. Но Лоргон привык спать и с таким шумом, для него он даже родной, если не сказать — излюбленный. Дождь бьется о стекла, капли методично стучат. Спать совсем не хочется, а Айвен придвигается ближе, его горячая ладонь обхватывает незащищенное запястье Лоргона, и тянет к себе. Хорошо. Что бы он ни задумал. — Ненавижу твои эмоции,— шепотом выдает Айвен, точно какую-то тайну, но так устало и обессиленно. Его пальцы гладят острые костяшки.— Они всегда захлестывают меня с головой, стоит их почувствовать. Даже сейчас я будто оказался в самом эпицентре шторма, откуда нет выхода.  — Правда?— уголки губ никак не сходятся в улыбке. Лоргон послушно расслабляет ладонь, которую исследуют пальцы Айвена.— А я думал, я хорошо их скрываю, чтобы ты не мог ничего разгадать и почувствовать. Знаю, как ты это ненавидишь. Айвен тяжело вздыхает, прикрывая глаза ненадолго, а затем, отпуская ладонь, приподнимается, возвышаясь и нависая прямо над Лоргоном. Смотрит пытливо, хоть и явно пьян до сих пор.  — Я всегда их чувствовал,— говорит прямо. Вот так, просто, в лоб. Так просто, а Лоргон с трудом делает вид, что не задохнулся на пару секунд и сердце не пропустило удар, сжавшись от боли. — Как давно?— устало спрашивает он. Ему нужен ответ, это меняет слишком многое, это… — Всегда. От меня нельзя скрыть подобное, а чувства братьев и сестер по ордену я всегда хорошо осязал. Твои и того лучше, учитывая нашу уникальную связь. Пока Айвен наклоняется ближе, изучает его пристально, Лоргон смотрит перед собой, теряясь. Слова замирают в горле и кажутся неуместными, глупыми, ненужными.  Айвен всё чувствовал? И даже виду не подал? Не спросил, не сказал, но разрыдался из-за чувств гребанной эльхи? По венам током проходит ярость — всполох давней обиды. Каждое гневное слово, каждый недовольный взгляд, каждый удар… Всё это клеймом отпечаталось в памяти, даже пресловутое “У неё грехов меньше, чем у тебя”. От этого скручивает внутренности и Лоргон забывает о дыхании, сбившись. А сколько было ситуаций с недоверием ему? А сколько… — Как змея возле меня вьешься,— говорит ему однажды Айвен. Это произнесено невзначай и так легко, что Лоргон не может остудить голову целые годы, вспоминая слова. Он всё чувствовал. Всё. И каждое прикосновение только укрепляло его знания, каждое прикосновение разрушало Лоргона изнутри, превращая в оболочку человеку.  Хочется сбежать и послать всё к Матери Погребенных, но Айвен ложится на него сверху, удобно устраивается на груди, а руки тянет к уродливому рубцу на лице. И касается до жути ласково, так, что Лоргон готов простить ему всё. Снова. Его глаза, уставшие и тяжелые, закрываются, пока знакомые мозолистые пальцы гладят края давней раны. — Слишком много думаешь. — Это твоя вина,— отшучиваться поздно. Язык у Лоргона неповоротлив. — Моя,— соглашается Айвен тихо.— Останешься? На ночь. — Останусь. И Айвен без лишних слов кладёт голову ему на плечо, неловко укрывая их обоих пледом. Интересно, думает Лоргон, такое положение дает ему чувство безопасности? Успокаивает? Он вздыхает, обвивая руками тело Айвена и не открывая глаз. — Вот теперь и вправду как девица.  — А сам-то, к моим рукам так охотно льнешь… — Это компенсация за те годы молчания. Больше ответов Лоргон не получает. Но ему и не нужно, раненной душе уже нечем помочь. И только сон, спасительный и страшный, зовёт в свои объятиях. Deus meus, salva me.

***

Перед тем, как вернуться в родные земли, Айвен дает ему обещание поговорить о чем-то важном. Его это беспокоит, но вести разговор хочется в спокойной, уже привычной обстановке. Лоргон не настаивает и соглашается. Вот только когда они возвращаются, от прежнего слова “Дом” мало что осталось, исключая церковь, приютившую под своим сводом погань в людском обличье. Двадцать. Двадцать выживших братьев и сестер крестоносцев, многие из которых не в лучшем состоянии, многим из которых дурно от янтарной крови Бога. Лоргон смотрит на насмешливое лицо викария, поясняющего им важность процедуры. “Ну и что, что столь многие не пережили обряда? Зато взгляните, как сильны оставшиеся двадцать!” К горлу подкатывает ком. Лоргону приходится держать в руках и себя, и Айвена, потому что очевидное безумие креста сейчас опасно близко к ним обоим. Внутри что-то надламывается и гниет, роится. Лоргон ничем не выдает ни дрожи, ни гнева, ни желания убить викария и остальных здесь и сейчас. Его меч не посмеет дрогнуть, когда он снесет им головы. Но он уводит Айвена прочь. Уводит, понимая, что нужно и должно сначала проверить выживших, убедиться, что произошло. Ноги у Лоргона не гнуться, а пустой, тревожно-стеклянный взгляд Айвена вызывает лишь горечь. Как Всевышний посмел допустить этот кошмар, развернувшийся в его обители? Вопросов больше, чем ответов. Ему приходится коротко, но крепко встряхнуть Айвена за грудки, чтобы привлечь его внимание и заставить вынырнуть из ужаса кошмарных мыслей. Ему и самому кажется, что безумие — отныне не самое страшное. — Посиди с детьми. Посиди, проверь их,— вкрадчиво шепчет он на ухо Айвену. Так, чтобы никто больше не слышал.— Я кое-что проверю и вернусь. Без меня ничего не предпринимай, слышишь? Возражений не следует. Айвен сейчас не в том состоянии, чтобы мыслить трезво, а, значит, все возложено на плечи Лоргона. Ничего. Он не возражает. Скрываясь среди коридоров, больше напоминающих собой бесконечный лабиринт для несведущих, Лоргон нарочито тих. Его шаги бесшумны, его дыхание тихо и сам он делает всё, чтобы не выдать своего присутствия. Именно так он и подбирается к одному из залов, где остался викарий и несколько его послушников. И кто-то ещё. Разглядеть наименования сана, вышитого у него на одежде, с такого расстояния просто невозможно. Это темный зал, с приглушенным благодаря не яркому стеклу витражей светом. Викарий сидит, расправив плечи, и качает головой: — Проблем нахлебаемся от сынов своих же. Эти двое подставят нас или, чего хуже, против нас поднимут новых крестоносцев и остальные ордена. — И дураки тогда. Сынам и слугам Всевышнего не для того дана его сила, чтобы они поднимали оружие против своих братьев. — Я-то не о красноглазом беспокоюсь,— отмахивается викарий, потирая виски.— А о змее, вьющейся постоянно рядом с ним. — О Лоргоне? — О нём. О ком же ещё,— опережает подтверждение другой послушник, фыркая.— А я говорил, что проблем от него будет — вовек не решим. Он ведь подстрекать людей умеет, моргнуть не успеем, как головы наши сложит. Викарий хмурится, подпирая седую голову ладонью. Внутри зала воцаряется неприятная, удушающая тишина. Очевидно, все они не хотят оказаться свидетелями подобного исхода. Особенно молодые послушники. Лоргон вспоминает: он слышал, как один из них, что рябой, деньгами выбил свой сан. Вероятно, слухи были правдой. — Избавимся от змеи и дело с концом,— предлагает рябой.— Айвен и сомневаться не станет, если выставим все так, как угодно нам. — Было бы неплохо. — Тогда так и поступим,— завершает викарий.— Сегодня ночью… Зрачки Лоргона расширяются. Даже заговорщический шепот не спасает этих людей, он прекрасно все слышит со своего места. Но, не подав виду, также, крадучись в тени, удаляется прочь. Он верой и правдой служил церкви и Всевышнему, сколько себя помнил. Отринув прежнюю жизнь, решительно стал исполнять волю своего божества и покровителя, не смея ни на миг усомниться в тех, кто поручал ему исполнение этой воли. А стоило бы. В голове проносятся события последних годов, пока Лоргон, спеша назад, пытается найти пробелы. Точно. И неспроста сюда так часто наведывался тот мужчина с неизвестным саном, и неудивительно, что иногда послушники странно переглядывались, а в какие-то моменты вовсе выявлялось, что информация, вверенная ему и Айвену по отдельности, отличалась. Его нужно предупреждать. Сестер и братьев — уберечь. Спасти всех. Когда он возвращается в дальние комнаты, отведенные крестоносцам, он не находит там Айвена. И лишь Руя смотрит печально и указывает ему направление. Там, где никто не рискнет появиться, в северных комнатах церкви, давно лишенных жизни и даже намёка на пребывание там людей, сгорбившись сидит Айвен. Его колени касаются кафельного пола, голова опущена вниз перед возвышающимся крестом. Лоргон тихо проскальзывает внутрь помещения, приближаясь к нему. Говорить не хочется. Он приседает рядом и только сейчас замечает согнутую, сутулую спину Айвена и его плотно закрытые веки, из-под которых не перестают литься слезы. Ни единого звука с его стороны не доносится, но Лоргону не нужно этого, чтобы понимать, насколько Айвену сейчас больно. Он накрывает ладонь Айвена своей и протягивает другую, чтобы стереть горячие слезы с чужих щек. Самому хочется разрыдаться и взвыть от отчаяния, вот только нельзя. — То, что они сделали… Лоргон не перебивает, только смотрит понимающе. У них одна горечь на двоих. — Дотронувшись, я почувствовал каждую секунду их мучений. То, как они боялись, как их сознание сковывал ужас и боль. Они неправильно провели обряд, они нарушили его, они… Уверенным движением Лоргон притягивает Айвена ближе к себе, позволяя уткнуться влажным лицом в плечо и судорожно выдохнуть. От этого не станет легче, но так хотя бы Айвен не будет переживать этот кошмар в одиночестве. Лоргон знает: ему до ужаса тяжело справляться и со своими эмоциями, и с чужими. Они похожи на лавину и от неё нельзя укрыться.  По крайней мере, он может скрывать свои от Айвена и беречь его, не давая задыхаться лишний раз. Это — последнее, чего он хочет для дорогого его сердцу человека. — Я утоплю их в крови,— тихо, холодно выдает Лоргон. Слова слишком громкие в повисшем спокойствии комнаты. Его руки гладят сгорбленную спину Айвена. — Никто не уйдет не покаянным на суд божий. А я обеспечу им короткий путь туда. — Всевышний не одобрит,— хрипло выдает Айвен.  — Нет. Он одобрит правосудие, как его одобришь ты, как его одобрю я. Ты ведь знаешь, что так продолжаться больше не может. Не может, потому что его вовсе планируют убить, а из Айвена и дальше вить веревки. Точно они оружие, которым можно управлять. Меч, который всегда можно направить. Лоргон вынужден не согласиться с подобными устоями, а дрожь, никак не унимающаяся в теле Айвена, лишь укореняет жажду правосудия. Защитить всех — вот, что действительно важно. Стискивая Айвена в своих руках, Лоргон с трудом глушит ясное и отчетливое желание, порожденное яростью. Его взгляд не выражает и ни капли намека на возможную пощаду. И то, как Айвен за него цепляется и со скрипом стискивает зубы, дает понять, что это желание в них едино. Никогда они ещё не были так близко к бездне, на грани безумия креста.  — Мы закончим всё. За одну ночь управимся с теми, кто причастен. Тех, кто сбежит — нагоним и лишим жизни,— Лоргон отстраняется, позволяя Айвену обхватить его лицо ладонями. Они смотрят друг на друга цепко и понимающе.— Не чини мне преград, друг. Ты и сам знаешь, что правильно. — Я знаю,— медленно и сухо проговаривает Айвен. Слёзы так и не перестают литься из его глаз, но голос лишен прежних хрипоты и отчаяния.— И поэтому пойду за тобой, но сначала позабочусь о братьях и сестрах наших. Не хочу, чтобы они лезли в это дело или пострадали ещё больше. — Вот и хорошо,— накрывая теплую ладонь Айвена своей, Лоргон прикрывает глаза.—Fiat justitia et pereat mundus. — Fiat justitia ruat caelum. Он легко поднимается на ноги, зная, что нужно действовать быстро и не тянуть. А потому скрывается за дверями, спешным шагом уходя прочь. Знает: Айвен со всем справится без него, главное — начать. Коридор сменяется другим, пока Лоргон наконец не оказывается в центральном зале церкви. Их когда-то родного дома. Сводчатые стены сопровождают каждый звук отчетливым эхом, а впереди виднеется алтарь и огромный инкрустированный драгоценными камнями крест. Сегодня Лоргон намерен запачкать их кровь грешных. Плавно опускаясь на колени, он вынимает меч из ножен, бережно располагая клинок на своих ногах, а затем и опуская голову. Перед глазами стоят напуганные лица их братьев и сестер, бледное лицо Айвена, не в состоянии унять то, что он переживает общие эмоции, большая часть из которых — страх. Дрожь ощущается под руками, точно фантом. Последнее, что может вынести Лоргон в этих красных глазах — молчаливая мука и непонимание. Он больше не допустит подобного. Он здесь, чтобы каждый усвоил урок. — Надели меня силой своей, чтобы подобно длани твоей карать тех, кто, прикрываясь ликом набожности и святости, нарушил покой твоего дома,— негромко проговаривает Лоргон, прикрывая глаза. Пальцы отчаянно цепляются за эфес и лезвие.— Позволь мне стать огнем и мечом твоим, позволь мне быть острым кнутом в твоих руках, готовым истязать плоть всякого, кто нарушил слово, данное тебе. Дай мне сил спасти невиновных и убереги их от моей мести, но дай мне и силу убить заклейменных, ибо обрушу я и церковь, и небо на их головы предательские, ибо вырву я языки их злые и казню. И руке моей не позволь дрогнуть, когда буду отнимать жизни виновных, ведь отправлю их на страшных суд к тебе, где они наконец получат своё. Никого не пощажу, Всевышний. Каждому нанесу смертельный удар и кровью каждого обагрю эти земли.  Негромкие шаги доносятся до Лоргона из-за спины. Он не поднимает головы и даже не предпринимает попытки подняться, даже когда слышит как обнажается чужой меч. Надо же, решили прикончить его пораньше, какая честь. Прямо под взором Всевышнего. Молитва ещё не закончена. — Не позволь мне сбиться с пути мщения и рукой моей избавь землю эту от гневающих тебя отступников, причинивших смерть детям твоим. Пока крест мой сияет янтарем крови твоей — я всегда буду вести охоту на виновных и карать их, низвергая в самую пучину бездны. Звук рассекающего воздух меча прерывается раскатистым отзвуком: так сталь бьется о сталь. Шумный, шокированный вздох викария доносится до ушей Лоргона, крепко стискивающего свой меч.  — Спасибо, что направил первого волка в овечьей шкуре прямо в мои руки. Как охотник убивает волка, задирающего его овец, так и я отниму твою жизнь. Стоит отвести меч в сторону, а затем ударить уже по руке викария, чтобы услышать его противный надсадный крик. Лоргон рывком поднимается на ноги. Золотой крест сияет на его лбу ярче каждой иконы и артефакта в этой церкви, служа напоминанием. — Знал же, что тебя, гаденыша, нужно было ещё в походе прикончить! Смуту чинишь на земле божьей! Лоргон недобро щурится, не имея ни малейшего желания отвечать. Он внутри весь раскален до красна, по венам вместо крови течет жгучая жажда правосудия, а потом он вихрем несется в сторону викария. Божий клинок протыкает мужскую шею насквозь, заставляя захлебываться кровью.  Меч выпадает из рук викария, не успевшего толком ничего сделать. Лоргон нарочно медленно отводит руку с мечом в сторону, а затем брезгливо стряхивает с лезвия кровь, пачкая ей белый кафельный пол. Эта кровь грязная, проклятая и Лоргон её ненавидит. — Говорят, Всевышний прощает всех своих детей, как и любит. Думаешь, даже тебя?— подобно змее, он вьется рядом с осевшим на землю мужчиной, а затем пихает его ногой под ребра, опрокидывая на спину.— Давай проверим. …Хруст костей раздается гулким шумом. Лоргон за волосы тащит воющего от боли послушника к алтарю. Ему не составляет труда рывком взгромоздить туда извивающееся, слабое мальчишеское тело. Труп викария, изувеченный и вспоротый, уже успел остыть. Рядом с ним лежат тела десятка тех, кто поспешил ему на помощь. Тех, кто был в сговоре. Лоргон без лишних церемоний убил каждого и теперь, заляпанный в крови, намертво прибил мечом послушника к алтарю. Сталь легко проходит сквозь тело и новый крик отражается в стенах дома Всевышнего. Лоргон, покрытый кровью с головы до ног, даже не морщится. Ни единая мышца на его лице не смеет дрогнуть. Он и на человека-то толком перестает быть похож. А ещё меч хорошо входит в каменную пластину алтаря. Не удивительно, дар Всевышнего и не такой может. — Я ничего не знаю! Пощадите! Пощадите! — Ну, как же,— сухо бормочет Лоргон, опираясь ладонями о жертвенник.— А как хорошо болтал о том, что меня следует убить и что я как змей вьюсь рядом с вашим драгоценным жертвенным агнцем. Самому от себя не тошно? Перед глазами стоит кроваво-красная пелена. Ему не нравится ощущение этой грязной крови на своих руках, но сейчас не до личных предпочтений. Есть лишь высшая цель и право кары, и глаза Лоргона, темные и полные жажды продолжить охоту за головами виновных, дают понять одну простую истину: Пощады в этой земле не получит никто. Послушник захлебывается слезами вперемешку с кровью, ладони тщетно пытаются вытащить из живота меч. Дышать ему наверняка тяжело, кровь пачкает узорчатую одежду и кожу. Меч Божьего слуги жжется, причиняет ещё больше боли даже изнутри. — Вы не должны были вернуться так рано…— хрипит он. — А вы не должны были строить козни за спинами понтифика, зная, чем это кончится. Зная, что остальная церковь нихрена не одобрит ваши деяния. — Ты как вчера родился!— кривится послушник, сплевывая кровь на пол.— Наличие большого числа крестоносцев никто и не обещал! Кровь Всевышнего… — Без тебя знаю. Значит, ты бесполезен. Глаза шокированного от осознания мужчины широко распахиваются. Лоргон грубо затыкает его одним словом и вырывает из живота меч, вырывая крик. Острое лезвие следом находит свое место в грудной клетке, там, где между ребрами стучит сердце. А теперь вовсе перестает, ведь бьет Лоргон точно и насмерть, не давая и шанса на спасение. — Ты закончил здесь?— доносится из-за спины голос Айвена. Неспешно обернувшись, Лоргон порывистым движением стряхивает вязкую кровь со своего меча. Инкрустированный драгоценными камнями крест омыт кровью виновных. Он, несомненно, рад, что Айвен больше не выглядит уязвленным. Он тоже омыт кровью и меч в его руках искрится от чистой ярости. Лоргон делает шаг в его сторону, пошатнувшись рядом со святым престолом. — Идём за остальными? — Идём,— решительно заявляет Айвен, лицо его разглаживается, но крест во лбу горит только ярче. Для виновных ничто не кончается с рассветом.

***

Он просыпается в холодной постели совершенно один и понятия не имеет, сколько времени прошло с ночи. Всё, что помнит Лоргон, это то, как Айвен уснул на нём, ещё и перед этим успел погладить его лицо. Вот кому точно пить нельзя. “Твои эмоции я и того лучше чувствовал.” “Это компенсация за годы молчания.” В его груди разливается тоска. Пряча лицо в ладонях, Лоргон крепко зажмуривает глаза, пока перед ним не начинают появляться цветные мушки, а пульсация под веками не становится болезненной. Почему Айвен всё это время молчал? Он ведь не из тех, кому нравится молча наблюдать за страданиями тех, кто связан с ним. Почему? Или это была пьяная ложь? В любом случае, думать об этом уже поздно. Дом пуст. Это Лоргон понимает сразу по отсутствию всяких звуков. Ему и самому пора уходить, собирать вещи и отправляться навстречу Энону, ждущему его в деревне. Хочется верить, что с хорошими новостями или хотя бы с теми, что будут стоить внимания. Лоргон ощущается себя измученным после сна. Не редкость, чтобы ему снились воспоминания прошлого, но в этот раз память услужливо решила ему напомнить о существовании некого вопроса, который Айвен хотел с ним обсудить много лет назад. Они потом так и не поднимали эту тему, а теперь и вовсе нет никакой надежды, что Айвен вспомнит то, о чем так желал поговорить. Помнится лишь, что он был беспокойным. Покачав головой, Лоргон выходит из дома. Шторм кончился наверняка ближе к утру, жаль, что последствия не исчезли вместе с ним. Он осторожно огибает несколько поваленных деревьев, минуя бурелом достаточно быстро, и прислушиваясь: пение птиц после дождя особенно приятно слышать. А ещё хочется верить, что этот перерыв между дождями будет длиться дольше, чем несколько часов.  Поселение здесь тихое, люди приветливы. Со слов Энона, конечно же, который снова вьется вокруг него, как щенок, стоит им воссоединиться. Для Лоргона это уже привычно, да и прогонять оруженосца не хочется. — Выяснил что-нибудь новое?— сразу переходит к делу Лоргон, когда они прогуливаются между узких улочек. — Ну… Понятно. Судя по тому, как Энон тянет и смотрит куда угодно, но не на Лоргона, вывод напрашивается однозначный. Он тяжело вздыхает. — А Айвена и эльху видел?— понижая голос, продолжает он. — Видел! Они тоже тут, в деревне. По вопросу какому-то, правда, быстро скрылись,— кивнул Энон.— Может, пересечемся с ними ещё. — Если такова будет воля Всевышнего. Он вполуха слушает то, о чем говорит Энон, пока они делают круги по деревне. Местные предпочитают их обходить стороной или шепчутся, то и дело поглядывая. К этому Лоргон давно привык, непрошенное внимание его вечный спутник.  С отстранением он выслушивает разговоры о сезоне дождей, о неурожае и гибели скота, о чьих-то безымянных бедах. Убирая руки за спину, Лоргон принимается смотреть по сторонам, с ленивым интересом изучая окрестности. Такая маленькая деревенька, все наверняка друг друга знают, можно и о бароне подробности найти наверняка, ещё и грязи хватит с лихвой, это он чует. Есть ведь недовольные здесь. И не несколько неугодных пахарей. Глаза замирают на прилавке с украшениями, и Лоргон отчего-то испытывает острое чувство дежавю. То ли от того, что низкорослая торговка ничуть не изменилась, разве что получила шрам, делающий ее улыбку кривой и хищной. То ли от того, что он видит давно забытое нечто, которое и не думал повторно увидеть. Перстень. Кровавые, ярко-красные всполохи рубинов, неизменно острые, не подлежащие обработке. Серебро хорошее, крепкое, качественное.  Лоргон замирает на том же месте, точно пораженный ударом молнии. — Господин? Сэр? Что-то не так? Энон совсем рядом мельтешит и беспокоится, задает слишком много ненужных вопросов, только вот сейчас не до них. Сейчас весь мир сужается до Лоргона и этого кольца, блестящего темными лучами заката на кончиках рубинов. Великолепная работа и Лоргон не может не залюбоваться ей ещё раз. Так, если подумать, в этот раз он может позволить себе купить… Зачем? Лоргон осекается, подходя ближе к прилавку и пропуская мимо ушей все, что произносят торговка с Эноном. Грудь захлестывает горечь. Когда-то он хотел купить этот перстень в подарок Айвену и, наверное, в то время Айвен бы безропотно принял этот дар. Но сейчас интерес Айвена — это чертова инфантильная эльха, возомнившая из себя непойми что. А бороться за его внимание… Разве он не слишком стар для этого? Разве не слишком устал? Разве есть цель? Толку-то от того, что Айвен всё знает. Это лишь продолжит разрушать Лоргона изнутри.  Он помнит: в их храме был святой человек, постоянно истязающий себя плетями. Когда Лоргон спросил у него, почему он делает это, человек лишь улыбнулся. Обуздать непокорную плоть — ровно побороть свои соблазны. Даже если спина распорота в кровь, рубцы не успевают заживать, а каждый язык плети впивается всё глубже. — Да. Эти два. Оставьте себе, я здесь ради колец, а не ради лишних копеек. Лоргон? Ты идёшь или нашел что ещё интересного? Медленно моргая, Лоргон поднимает взгляд на появившегося точно из ниоткуда Айвена, стоящего перед ним. Кажется, стоит прекращать абстрагироваться от реальности и теряться в собственных мыслях. Это плохо кончится. — Пройдемся?— предлагает он слабо, не силясь надеяться на хоть что-то. — Пройдемся,— соглашается Айвен. Тишина быстро воцаряется между ними. Лоргон не видит поблизости ни Лисы, ни Энона, потому не беспокоится. Его тревожит другое и присутствие Айвена только подбрасывает дров в этот костер, готовый вспыхнуть до самых небес. Они доходят до окраины деревни. Что ни ощущение, то дежавю, и Лоргону от этого откровенно дурно, ему хочется задохнуться, а еще — в голове чертовски шумно и ему нужно, чтобы хоть что-то… Хоть кто-то избавил его от этого. Он не не может выносить этот шум, его наполняет тревога. — Ты знал, что перстней было два. Что, блядь? — Что?— глупо переспрашивает он вслух, поворачиваясь к Айвену. На раскрытой ладони виднеются перстни. Один, уже знакомый, украшенный рубинами, а второй идентичен ему, исключая камень. Это бирюза с проблесками тонких черных нитей, выделяющаяся особенно ярко. Неужели это парные кольца? Должно быть, торговка не врала, говоря, что у них богатая история. У рубинового точно.   Пока он думает, Айвен надевает на его безымянный палец кольцо, украшенное бирюзой. Лоргон задыхается от осознания и делает неосознанный шаг назад. Его зрачки распахиваются в шоке, абсолютном не понимании и осознании ситуации. Айвен делает что. Айвен бережно надевает на его безымянный палец кольцо, а затем надевает на собственный то, что украшено рубинами. И картина это до того правильная, что Лоргон чувствует и ком, подкативший к горлу, и необъяснимое облегчение. Перстень на его пальце тяжелый. Лоргон не смеет шевелиться, его как будто ударила молния, вместо всех тех деревьев, оставшихся в буреломе.  “Нам нужно кое о чем поговорить, когда мы вернемся домой, это важно.” То, как Айвен позволял только ему видеть свои слезы, утешать себя. То, как Айвен трогал его шрамы, смотря с неясной смесью тоски и чего-то ещё, опасно напоминающего нежность. Все внутри Лоргона рушится и ломается, в груди и в голове — настоящий шторм, хоронящий весь свет, копившийся там годами с таким с трудом. И зажигающий новую надежду. — Я помню, как ты смотрел на этот перстень,— начинает Айвен, садясь на пень и доставая курительную трубку. Кольцо на его руке выглядит правильным, рубин подчёркивает его глаза.— Подумал, что, раз он тогда тебе приглянулся, ты будешь рад, если я куплю тебе такой. Но всё-таки бирюза подходит тебе гораздо лучше. “Даже сейчас я будто оказался в самом эпицентре шторма, откуда нет выхода.” — Лоргон? “Останешься со мной? На ночь.” Пазл складывается в голове до смешного легко и просто, но от этого не становится менее больно. Это не залечивает старые раны, это, наоборот, заставляет их кровоточить ещё больше. Шаг, другой, Лоргон сокращает расстояние между собой и закурившим Айвеном. Он пахнет как лес, как кедр, пахнет всеми возможными травами. Лоргон наклоняется, отводя ладонь с трубкой от его лица, а затем целует. Одному Всевышнему известно, как давно он мечтал об этом. Самое несбыточное, самое порочное, самое заветное. Его губы мягко скользят по губам Айвена, который и не думает сбегать или ударять. Он лишь отвечает Лоргону, неумело сминая чужие губы, а ладонью накрывая затылок, чтобы притянуть к себе ближе. Все было до смешного просто. Губы Айвена обветренные, холодные, но Лоргон не может насытиться. Он целует почти целомудренно, с нежностью, цепко окольцовывая запястье Айвена и позволяя ему отчетливей осознать каждую эмоцию. Каждую боль, каждый всполох восхищения, каждое желание если не обладать, то поклоняться и защищать. Вот, что столько годов было скрыто в его душе, по-прежнему грешной и грязной, но даже такая, она вся принадлежит лишь Айвену. Он отстраняется лишь для того, чтобы сделать вдох. Губы Айвена на вкус отдают горечью трав, взгляд у него задумчивый. Нечитаемый. — Мне нужно вернуться,— выдает Айвен.— Проведать Лису. С этими словами он поднимается с пня, поправляет алую повязку на своей голове и замирает, молчаливо смотря в сторону. Растерянный Лоргон может только беспомощно следить за ним. — Если захочешь поговорить, то приходи. Двери моего дома всегда открыты для тебя и где бы мы ни встретились — я всегда рад тебе,— наконец произносит Айвен.— Потому что ты мой брат. Мой друг. Тот, кто дорог мне. Приходи. Я ведь обещал тебе рассказать, Лоргон. Он скрывается среди деревьев, уходит прочь, оставляя Лоргона в полном одиночестве и тихом завывании ветра между крупными, величественно возвышающимися пихтами. Лоргон прижимает ладонь с кольцом к груди и целует бирюзу перстня. В груди, вопреки всему, растекается тепло.