Белоснежное платье.

Сегодня для них некий "особенный день". Нет, сегодня не яркий, красочный праздник, в который люди, счастливые и свои, находясь в одном мягком, нежном и лёгком течении, в воде, которая так и будоражит своей прохладой тела людей, как тогда, когда в игре снежками нежеланный снег залетел за шиворот куртки, празднуют день, особенный потому, что рядом, потому, что любят. Не тот день, когда каждый звук, каждое движение пронизано общностью, близостью, радостью от простого факта — быть рядом. Но не все могут быть рядом. Кого-то упрямая сила судьбы унесёт против течения, против правил, против счастья совместности душ и семей. Они не станут от такого решения несчастными, никак нет, они станут свободнее, потому что вода больше никогда не затронет их. Потому что они нашли своё счастье — счастье в тишине и, возможно, в маленьком клубочке, полном нежности, или огромном звере, который будет покоиться рядом, словно дамба, что сдерживает силу шторма судьбы. Других, тех, кого всё та же капризная судьба вытолкнула совсем, словно их мир стал чужд реке, уже не несёт никакой поток. Они лишены течения, лишены движения, лишены связей с привычным миром. Для других это было потерей всего — радости и жизни. Но, возможно, в их собственном мире, выдуманной реке, это и есть счастье — потерять веру, потерять понимание. Сегодня у них просто свидание, лёгкое и трепетное, любимое. Первый снег, первая зима, и только они, в узком кругу близких друг. Вместе, как действительно близкие люди. Семья. Снег медленно, в немом танце, сыпал под ноги, когда они медленно шли вдоль бесконечной набережной. Бесконечной, как река. Вода, казалось, жила своей жизнью: мелкие волны, вызванные ветряными потоками, лениво перекатывались одна за другой, разбиваясь о каменистый берег. Река была спокойной, но в её глубине чувствовалось что-то неуловимое, словно дыхание зимы, пробирающееся в каждый изгиб течения. Их шаги были мягкими, почти неслышимыми на снежном покрове, или это был гравий? Каждый шаг отражался в приглушённом плеске воды. Белые хлопья танцевали в воздухе, тихо оседая на зеркальную гладь реки, где исчезали без следа, словно растворяясь в глубокой холодной тишине. Иногда они останавливались, чтобы посмотреть на движение воды, как снежинки, словно маленькие мимолётные мечты, падали в бурлящие потоки. Свет фонарей отражался в воде, рисуя золотистые дорожки, уходящие вдаль, туда, где река сливалась с горизонтом. — Знаешь, в Хэнфорте снег казался мне совсем иным, таким привычным и далёким, а сейчас... особенным. — Он даже захихикал, мило... очень мило. А Джон всё молчал, потому что не знал, что ответить, потому что даже ему не хотелось портить этот момент, вечер, любовь. Тишина медленно текла между ними, как река, скрытая под тонкой коркой льда. Её поверхность гладкая и неприметная, а в глубине — тайна, которую могли бы раскрыть только те, кто готов был с ней соединиться. Каждый звук — скрип снега, шёпот ветра, отголоски шагов — казался важным, как капля воды, изменяющая ход всего потока. — Когда земля оденется в белое платье, мы встретимся вновь... — наконец произнёс он, как бы найдя слова, которые так хотел. Не помнил он, сколько прошло лет с того момента, когда он последний раз говорил эту фразу, но там был ещё и енот, но тут, сейчас, ему нет места. Их шаги стихли, растворились в хрустальном тоне снега, будто исчезая в этом водном пространстве, где пространство и время текли в унисон, не оставляя ни следа, ни звука. Джон остановился, развернулся и посмотрел прямо в глаза Ло. В его глазах отражался свет фонарей, их отсвет дрожал, как воды, которые касаются дна, не задерживаясь в моменте, а скользя мимо, унося с собой то, что остаётся за пределами их встреч. Рука медленно, трепетно опустилась на другую, как нежный ветер, касающийся длинных стеблей трав. Они и не заметили, как начали двигаться в такт, словно их тела стали частью бескрайнего поля, где каждый шаг — это движение по невидимой линии, тянущейся в бесконечность. Шаг... Джон наседает на Ло, а он на Джона, как два потока, сливающиеся в одно целое, не зная ни начала, ни конца. Они танцуют, как японские журавли, чьи движения сливаются в воздухе, переплетаются, как крылья, стремящиеся к одному небу, захватывая друг друга в этом вечном, гармоничном движении. В их телах, как в этих журавлях, нет борьбы, только естественное стремление быть рядом, быть единым целым. Второй шаг... Они сливаются, как две ласточки, парящие в небе. Каждый их взмах крыльями — это движение, которое не требует объяснений, как тени, играющие в бытие. Их шаги — не борьба, а слияние, как если бы они были созданы для того, чтобы быть рядом, неразлучными. Они поглощают друг друга в этом танце, находя тепло, которое не нужно искать, потому что оно уже здесь, в их дыхании, в каждом шаге, в каждом взгляде. Третий, четвёртый... и счёт исчезал в тени их движений, словно шаги, поглощаемые бездной, где не было ни начала, ни конца. Они двигались в такт, как два зверя, сливаясь в одно существо, полное интуитивной гармонии. В этом танце они становились не просто людьми, а частью чего-то большего, не ощущая границ, не замечая времени. В пространстве не было ничего, кроме их соединённой энергии, которая пронзала воздух, невидимая, но ощутимая в каждом жесте. Смех... лёгкий и тихий, как лепестки, касающиеся земли, когда Лололошка прокручивался под рукой Джона. Это был смех, словно первый луч солнца, пробивающийся сквозь туман, полный тепла и света. Джон улыбнулся, и в его взгляде было что-то светлое, будто в этот момент вся вселенная собралась в их сердцах, а остальное стало неважным. И они продолжали танцевать, как два спутника, следуя не чьим-то указаниям, а просто внутреннему импульсу, который вёл их через этот мир. А дальше — поцелуй. Они, словно жаворонки, существовали в одном космическом пространстве ,междумирье. Там, где только они, и только ласка. Губы грели, обласкивали, но совсем не покусывали. Потому что это было действительно важно для Лололошки. Потому что он попросил. А Джон слишком его..любит, чтобы отказать. Сейчас они, как искры, вечно сияющие, соединяют силы, обмениваясь теплом и светом.