о боли

Алюмина резко икает и в глазах ее удивление. Зависть? Она икнула из-за зависти, или опять диафрагма так вовремя сократилась? Ей слегка больно. Она за-ви-ду-ет. Это легкое и ужасное осознание, хочется накричать на себя, хочется кому-то нажаловаться, желание свернуться в клубок. Она устала, устала-устала от этого. Перед ней стоит распрекраснейшая Беляна и хочется грызть локти от зависти. Векша – это теплый свет, нежность улыбки, неосознанная ласка и, иногда, через чур истеричный голос. Беляна – это спокойствие и тишина, это быть выспаться, это нервничать на тестах и радоваться победам. Это умение обнадежить себя, найти силы измениться, начать бороться и пытаться быть собой, даже не замечая этого. Это громкий смех и яркие глаза, это громкие упреки и тихие, искренние, слова поддержки в нужный момент, и Мендель, откровенно говоря соврет, если скажет, что не мечтала с ней подружиться. Она будет врать, врать, врать и врать. Алюмина всегда мечтала о друзьях, она не скажет этого, она задерет нос, - как учила мама, - она будет кричать о том, какие они бесполезные, она будет искать чужую ласку и понимание всегда в чужих словах и действиях, таких не намеренных и случайных, она будет утопать в том, что сама себе придумала, она будет тихо умирать, и воскрешаться вновь каждый раз, когда старшая сестра погладит ее по голове. Алюмина будет врать, если скажет, что не мечтала утонуть в чужой заботе, если скажет, что не мечтала утонуть именно в ее ласке. Мендель будет с трепетом смотреть на чужую дружбу и мечтать о своей. Она будет думать, что на том месте утешают не Милу, нет, Беляна утешает ее, это ей говорят, что все будет в порядке, ей скажут, что все наладиться. Это с ней сидят на одном ряду в амфитеатре, это за ней в классе сидит близкий человек, она все же попала на Львиный Зев, у нее есть друзья, она снова не одна в комнате, и мать вновь смотрит с упреком, но ей так наплевать на это. Это она проводит время с друзьями в Слепой Курице, это за нее волнуются, когда на руках новые синяки от некогда самого близкого человека, это у нее на стене или в шкатулке под кроватью фото с друзьями. И это так хо-ро-шо. Ее волосы заплетены в косу, в ушах серьги, а из одежды она носит странные цветастые балахоны, у нее на руках куча браслетов и колец, у нее обгрызаные ногти и маленькие шрамы на ладонях. Ее ждут, за нее волнуются, у нее не тусклые глаза, в небе звезды и облака, в душе у нее сотни пожаров, и она не одна. Алюмина открывает глаза, перед ней Векша, они друзья и та ей дружелюбно улыбается, а не испуганно-презрительно смотрит, у нее два очаровательных хвостика, которые Мендель предлагает распустить, она в гостях, чужая мама заботиться о ней так, словно она ей правда не чужая, чужие старшие братья слегка недоверчиво, но очень по-доброму, смотрят и на нее и шутят, ее старшая сестра часто приглашает в гости, у Алюмины там даже свой уголок, Нил не призирает ее, и она не одна. У нее есть семья. Правда. - Поверь в это… поверь..! Придуманный образ перед глазами меркнет, на душе пус-то, в сердце отчего-то больно-больно, руки дрожат, а сердцебиение, в такт дыханию, быстрое и беспорядочное. Алюмина открывает глаза, и видит лишь окровавленные руки и тряпку у ног. Она на полу, она лежит, она пытается закрыться от мира, уйти туда, где ей хорошо, где у нее есть мир и семья, но мечты меркнут, а реальность здесь и сейчас. Она не спрашивает, она возращается назад, выбивает дверь с ноги, у нее красные глаза и распухшее лицо от слез, это реальность трясет ее, призывает бороться, кричит, чтобы она стала, чтобы вновь смысла кровь, обработала раны, чтобы перестала плакать и вновь натянула на себя маску гордости и самодовольства. Но правда такова – она устала, у нее нет семьи и друзей, ее некому спасти, некому зайти в эту холодную и мрачную комнату, некому утереть слезы или обнять, все вечность будут жалеть такую как Рудик – без семьи и рода, с кучей друзей и опорой, такую, что справится со всем и всеми. Такие как она, - Алюмина – не важны. Им нужна поддержка больше остальных, их нужно утешать и толкать, их нужно хвалить и ободрять и это так сложно. Мендель давно похудела, но проблема в том, что она теперь совершенно не ест. У нее стала лучше успеваемость и навыки – но ведь она теперь и не спит толком, каждое утро скрывает синяки под глазами и слушает материнское «это не результат, должно быть лучше», у нее есть окружение, но эти люди общаются с ней лишь из-за статуса и заслуг матери, а на нее абсолютно наплевать. Она греется в словах мужа сестры, в его легком и простом замечании, мол, «о, твои навыки стали лучше, это хорошо». Проблема в том, что, как бы она ни старалась, всем все равно. Но также, все, все они, требуют от нее слишком много. Успехов, красоты, успеваемости, собственных достижений и увлечений. Они все чего-то ждут и требуют, но даже если хочет, она не может. Ее мама не хочет, чтобы ее младшая дочь была артистом или художником, чьи зачатки раньше были, она не должна идти в алхимию, ведь это она, Амальгама, в их семье выбрала это, поищи другое, магия тоже не идет, ведь она всегда хуже Нила, она никогда не сможет переплюнуть успеваемость Платины, у нее не будет возможности творить шалости как средний Векша, или хотя бы мысленно назвать себя гением, как это делает Лапшин, она не сможет назвать себя чьим-то другом, ведь друзей у нее нет, не сможет так же героически погибнуть как это было с Горангелем или Гариком, никто даже не будет знать ее так же, как охотников на ведьм, она не сможет стать злодейкой как Многолик и у нее не будет особого дара как у Милы. Она не сможет никогда назвать себя частью, чем-то ведь она никто, и даже Бледо не так плох, как она. Алюмина никто и ничто, и от этого факта нижняя губа предательски дрожит и перед глазами всё плывёт. А ведь все просто. Алюмина – это вечный недосып, это стоять в пробке и пахнуть ароматизатором ёлочка, это узкие тропинки в мрачном лесу и ужасные дороги за городом. Это вечные «2» в журнале, это запах одиночества в новый год, это красные глаза и вечная параноя. Это плохие отношения с матерью и пустая комната. Это разочарование в себе, это разбитые мечты и бесконечные фантазии перед сном. Это надоевший плейлист и севшие невовремя наушники, это шрамы на теле и тяжесть дыхания, это быстрое сердцебиение и вечные мигрени, это боязнь смотреть на людей, боязнь их голоса, мнения, вообще их присутствие. Алюмина – это быть услышанной, что сразу после учебы мать выдает тебя замуж за богатого старика из-за выгоды. И вау. Ей так все равно. У нее слезы сами льются, на рефлексе. Она все так же лежит на полу в крови и с тряпкой, и, наверное, хотела бы просто исчезнуть. Она не слышит щелканье двери, тихие шаги и скрип половиц. Ей все-ра-вно.у нее болит голова от слез и желудок скручивается из-за голода. Она не воет и голос, из нее вырываются лишь тихие всхлипы и редкие стоны из-за боли. Она не слышит чужих тихих слов, не слышит еще один щелчок двери и обороты замка. Не слышит мужской бас и слова нового заклинания. Она неподвижна, она лежит, и в ушах у нее белый шум. Чужие руки ее поднимают, и присутсвие второго наконец-то обнаруживается. У этого кого-то или что-то – янтарные глаза, пепельно-русое каре и молочная кожа. У не руки в плохо смытой краске и самой обычной хлопковой одежде. Это нечто похоже на Беляну, но это не она. У той никогда не было этой дикости в глазах и силы в руках. Нет. Но нечто хочет ее убить - Мендель нутром это чувствует, - и она даже рада что оно приняло именно этот облик. Так, словно это сама Алюмина себя убивает. В ее глазах нет ужаса или страха – все самое страшное уже прошло – и нечто злится и кидает ее в стену, и девушка позорно хрипит и стонет от боли. Она может лишний раз вскрикнуть, она может попробовать замолчать, но она отчего-то знает, что это последние часы(?), минуты(?) когда она может быть собой. В своих чувствах, эмоциях. Ей не нужно говорить, чувства сами идут из нее, и это, казалось бы, плохо. Но нет. Пускай. Никто уже даже и не увидит их. Беляна – точнее, нечто, но Мендель будет звать ее так, подлетает к ней, она рукой за волосы оттягивает ей голову, и зубами впивается в плечо, до крови, до мяса, до кости, и девушка кричит, но не от ужаса, а от боли. Что-то пожирает ее, оно с восторгом и упоением отгрызает кусок за куском от ее тела, восторженно пищит она вырывает ей руку, и Мендель, возможно, лишь от привычки к боли не отключилась здесь и сейчас. Нечто ест ее плоть, упивается и заливает все кровью, оно пронзает ее желудок когтистой рукой, но у Алюмины перед глазами лишь чужая воображаемая улыбка, нежные и теплые руки, слова поддержки искрящиеся глаза. Алюминину грудь пронзает чужая рука и вырывает сердце, глаза залиты слезами, из горла вырываются предсмертные хрипы и лишь на губах улыбка. /// Все же, в смерти есть свои плюсы, да, Алюмина? Да, Беляна. Я рада что мы были друзьями столько лет. Хоть в моей голове. Жаль, что не в реальности. Простите меня. Пожалуйста. Передавайте Платине и Альфреду привет. Хорошо. Прощай. Прощай… /// Новость о жестокой смерти разносится по всей школе, по всему городу, и Амальгама лишь презрительно сжала губы, ведь даже тут ее дочь доставила проблемы. Некоторые прикладывают руку ко рту в ужасе от подробностей, кто-то злобно кричит что так и надо, а некоторые жалеют чужую ужасную судьбу. Может, в тот день, в тот миг и были те, кто плакал об утрате, кто не пытался найти жалкое «она заслужила», но Платине на них наплевать. Даже ее мужу. Ее самому близкому человеку. Она плачет на чужой могиле, игнорирует просьбы и слова что пора идти. Она единственная плачет и жалеет о смерти ребенка, который так и не сказал своего слова, жалеет о своем поведении, что не долгядела. Не увидела и не поняла. Она с упреком качает сама себе голову, и, кажется, единственная искренне скорбит о чужой смерти. Покойся с миром Алюмина. Твоя история ушла с тобой, никто не узнает о тебе и том, как ты страдала. Ты была права, всем все равно, ты для всех осталась никем, о тебе забудут. Пожалуйста, будь спокойна. Надеюсь, в следуйщей жизни тебе повезет чуточку большею