Горим: я, ты

В свои полные семнадцать лет Петра Паркер не спит по ночам у себя дома — потому что его элементарно нет — заряжает днём порядком избитый и на одном только добром (возможно, ругательном) слове работающий сенсорный телефон в торговых центрах — потому что купить на замену кнопочную коробку денег у неё тоже, кстати, нет — и даже не вылазит из костюма Человека-паука, лишь накидывая сверху слои бесформенной одежды (что люди так заботливо складывают в пакеты на мусорных свалках в некоторых жилых районах), и не то чтобы даже жалуется... Петра выживает, и выбора у неё отныне просто нет. Она ведь теперь всегда дико голодна и быстро устаёт, потому что ускоренный метаболизм играет против неё же самой. Кожа на рёбрах обтягивает сильнее, чем должно быть у здорового человека, но Петре Паркер больше не везёт: по-крупному и уже как несколько месяцев с конца лета. У неё-то ведь никого больше не остаётся, когда умирает Мэй Паркер — ту насквозь протыкает лезвиями упавшего глайдера Зелёного Гоблина, которым оказывается Гарри Озборн, давний друг и приятель; а смысл её, Петры, ближайшего будущего и, соответственно, существования растворяется где-то в этот же период. И хотя она не помнит точно первое время бессмысленных скитаний по морозным осенним улицам Нью-Йорка, Паркер в какой-то из дней просыпается будто бы от продолжительного и столь беспокойного сна на одной из крыш многочисленных построек и тупо вглядывается вниз– Едва даже не делает шаг вперёд, при том что паутины с последнего сражения едва ли остаётся. Слышит только в соседнем переулке жуткую возню и вдруг сильно раздражается. Злится прям бешено, руками (отчего-то дрожащими) цепляясь за выступ кирпичного здания да случайно разрезая костюм вместе с предплечьем, и приземляется — не с особой-то осторожностью и грацией — за спиной человека (позже понимается, что, очевидно, невменяемого). А внутри, помнится, тянет тусклое отвращение. Петра спрашивает чисто из остатков вежливости, пусто выдавливая: — Вам помочь? Голос грубый. Голос хриплый. Как наждачным листом по графиту; нотки почти что рычащие. Мужчина валится набок без звука и даже болезненного вскрика. Головой глухо стукается об асфальт. А Петра не спешит рваться вперёд по той лишь причине, что падает тот словно уж совсем, точно навсегда. Будто бы мёртво. И в затылке даже вдруг навязчиво колет; уши накрывает глухим криком паучьего чутья (Паркер не знает, что здесь происходит, но уже сожалеет, что просто не шагнула через край, пока вполне себе существовала такая возможность, а разум так удобно и долго не включался, адекватно даже не осмысливая). Так гораздо проще было бы, думает как-то мимолётно да между делом, с подступающим ужасом наблюдая, как кожу человека изнутри во всю корёжит и выворачивает. А вены раздуваются, словно бы в тех елозят черви; плоть местами темнеет трупными пятнами да чёрными гематомами, которые в другое мгновение тут же сходят, едва вообще образовываясь. Внутреннее естество воет, призывая бежать. Чёрная жижа изрыгается из ушей человека и резво ползёт — течёт, плывёт, обходя асфальтовые крошки — прямо к ней, мерзко поблёскивая в лучах тусклого фонаря глянцем. Петра махом прыгает, хватаясь за стену, потому что дрянь быстрая, дрянь изворотливая, очень противная и слишком живая, и что-то настойчиво визжит у неё в висках — нихрена не дружелюбная. Мужик, в конце-то концов, валяется у кирпича бледнее смерти. Без движения, без дыхания, и Паркер биения сердца (даже слабого) просто не слышит. И не мутация ведь, понимает — паразит. А тот изворачивается на камне, плещется вязко, лужей растекаясь по краям да вновь резко двигаясь куда-то в сторону. Петра только упирается конечностями в стену, пальцами рук цепляясь за неровные выступы; спину холодит страх и бетонное здание, в которое та вся вжимается, не способная просто уйти и забыть. Существо же поймать бы да унести куда подальше — в лабораториях подобному лишь рады. Помучают неделю, может, две, затем убьют по неосторожности, записав нежелательный результат в отчёт, чтобы и тот спрятать, после благополучно забыв. С таким ведь просто не сражаются. От подобного бегут прочь. А чутьё только сильнее надрывается, пронизывая голову стойкой болью и чувством дичайшей опасности — движения в сторону даже не сделаешь из-за тупого шока и мышечного окоченения. Чёрная дрянь ведь шипит злостно, или ей кажется??? — плещется непостоянным сгустком в метрах двух от неё, тошнотворно хлюпая. В висках только режет в последний момент от звуков, изжигая все нервы, но Петра не знает, к чему готовиться, а потому среагировать даже не успевает. Кто ж в здравом уме мог догадаться, что чёрная дрянь просто тоже, оказывается, способна прыгать? Петра вот — нет.

xxx

В ребро изнутри вписываются почти до треска костей, бьют по органам специально: оно не любит зваться обидными ругательными именами и часто из-за этого долго и очень сильно злится. У Петры синяки выступают на коже после подобных споров; капилляры жутко лопаются в глазницах. Меня зовут Веном, тупая ты девчонка. Голос раздаётся в сознании и не где-то в одном месте — распространяется повсюду, но больше всё-таки в голове. Прямо за ушами, внутри мозга или под ним. Точно задевает черепную коробку. Копошится глубоко в венах. — Почему именно я?! У Петры гнев перекрывает любую физическую боль, сводит мышцы судорогой да бесконечным напряжением. Протекает лавой где-то в груди, неторопливо поднимаясь к шее. (Она чувствует — это просто мразь повторяет движения.) Елозит под челюстью, надавливая на гортань, и вместе с глухим вскриком вырываются задушенные хрипы. Петру прям колотит от злостных слёз и ненависти к жизни, а отражение в зеркале общественного туалета улыбается только зубасто и так насмешливо-слюняво, что Паркер едва ли держит себя под шатким контролем, чтобы не разбить это грязное стекло собственными же руками. Цепляется за раковину. Харкает кровью туда же, потому что по неосторожности прокусывает изнутри губу из-за стиснутых до скрежета челюстей. Клыки режут тонкую кожу (у Венома те плавают в пасти костяными кинжалами). Позже, однако, осознаётся, что удерживает себя даже не она сама — тварь сковывает мышцы, проявляясь устрашающими и такими абсолютно пустыми белками глаз на её лице. Языком влажно лижет пол щеки, задевая одно из них, но даже не морщится — морду растягивает только шире. А Петра внутри уже рыдает (на этот раз глубоко отчаянно и чисто из-за страха), но дрянь лишь урчит утробно и прям-таки довольно, раскрывая в оскале пасть. Рокочет дребезжаще: — Потому что ты — идеальна. И Петра сожалеет обо всём.

xxx

Она голод чувствует с тех пор просто дичайший. На уровне инстинкта бешеного животного, коим и является тот пришелец в её теле, так нагло поселившийся и не желающий тихо сгинуть на следующее утро. Пригрелся же так удобно под рёбрами да с тех пор не затыкается — рычит много мерзкого ей на ухо, постоянно перехватывая контроль в руках, а Петра едва ли держится, чтобы не разбить собственную голову о кирпичную стену в каком-нибудь переулке, воплотив кровавые фантазии симбиота в реальность. У неё же желудок сводит настолько, что темнеет в глазах от боли. Паркер знает — Веном просто с ней играется, но лишь успокаивает себя жалким обманом, что на людей заглядывается на самом деле не она, а эта межгалактическая жижа, которую выперли из собственной же планеты, потому что тот тупо не вписался в компанию таких же склизких уродцев. Я просто был там самый красивый. — Захлопнись ты уже, а. Она слюни подбирает рукавом чудом сохранившейся ветровки дяди Бена. С трудом прогоняет картины кровавого месива, которые так любезно подгоняет в её разум изголодавшаяся тварь, и тут же скручивается от резкого удара изнутри по почкам. Хватит звать меня тварью! — Хватит уламывать меня на убийство, — Петра шипит гневно, с ядом и болью, да даже не хуже Венома, а тот лишь бурлит в груди всё более раздражённо, перекатываясь по мышцам. Тебе повезло, что твой организм совместим с моим гораздо больше, чем у других людишек, иначе бы я уже пережевал часть твоей печени в фарш. С этого ракурса — чтобы ты, глупый человек, знала — она выглядит уж крайне аппетитно. Под рёбрами Веном утробно рокочет — слышится, как пасть широко разевает, как клацает, пока зубы остро трутся, каждый другой затачивая — а Петре только сильнее хочется выблевать собственный желудок да сдохнуть поскорее. Сдохнуть Веном не позволяет. Когда на неё нападает другая инопланетная жижа — на этот раз кроваво-красного и более тошнотворного вида — её тело ломает изнутри на части, потому что Паркер вписывается в бетонное здание со скоростью несущегося поезда, а от боли теряет сознание мгновенно, возможно, действительно на миг умирая. Вот только Веном оперативно вправляет вылетевшие позвонки в спине да на шее по своим местам, собирая осколки её искорёженного скелета частями, и полностью смешивается с плотью, переплетая разорванные от открытых переломов волокна мышц, довольно быстро всё исцеляя. Когда Петра уже приходит в себя, тот с радостью делится своими положительными впечатлениями о том, что массаж сердца напрямую делать, оказывается, крайне весело и очень волнующе, потому что симбиоту раньше подобного никогда не удавалось опробовать, и опыт этот у него случился, кстати, впервые, а главное — вполне удачно и, на минуточку, с первого же раза. Паркер помнит, как в тот вечер главный порт города сгорает в мощном пламени от взрыва какой-то химической базы, находившейся рядом, а она узнаёт главные слабости той галактической дряни, которую они с Веномом вместе и убивают, чуть не откинувшись самим в процессе. Потому что Веном тоже горит, а от высокочастотного звука выворачивается наизнанку вместе с Паркер и её улучшенным слухом. И хотя правительству их повязать так просто не удалось — Человек-паук теперь числится в новостных строчках скатившимся вниз по геройской лестнице террористом, но никак не добрым городским линчевателем, спасшим Нью-Йорк от пришельца людоеда. В глубине души Петра Паркер вновь невольно разочаровывается, а Веном урчит, правда, как-то уж слишком печально за плечом. Ворчит что-то о героях, откусанных головах и телевизионных придурках, но она больше не реагирует. Синяков и так теперь насчитывается слишком много под костюмом.

xxx

Забыть, кто живёт в твоём теле, не так-то просто — для Петры Паркер это отныне просто невозможно. Её выворачивает в глухих лабиринтах множества проулков и зданий, когда Веном с чавкающим звуком уходит обратно под кожу; желчь жжёт глотку, на кончике языка и нëбо, а пена слюны сохнет где-то на щеке, размазываясь по краю. Она вся дышит ненормально: часто и коротко — едва ли удерживаясь на ногах, пока сердце стучит набатом в гортани, словно та и его вот-вот изрыгнёт. Сознание же, кажется, плавно растворяется в черноте (Петра не хочет видеть просто ничего–), но она просто отползает подальше от уличного фонаря, на свой страх и риск отталкиваясь руками от бетонной стены. За спиной ведь тело лежит. Человек без головы — симбиот откусывает минутами ранее ту по шею, не потрудившись даже прожевать, когда она в моменте до- просто скручивает какого-то мелкого воришку чужих велосипедов, не ожидая, что тот дёрнется в сторону, лихо разрезая ей плечо складной бабочкой. А в висках жужжит (как всегда) только за секунды перед рывком; Паркер пренебрегает осторожностью и только мычит сквозь стиснутые в раздражении зубы. И ведь подросток же — едва ли старше её самой, но Петра просто не успевает что-либо сделать, потому что в действительности реагирует даже не она– Это ощущается как инстинкт. Животный, неконтролируемый. Мышцы сокращает чужая нечеловеческая сила; пальцы сжимаются, дробя запястье, а у парня только единожды получается с ужасом вскричать, мгновением брыкаясь в окутавшей тело агонии. Веном же появляется лишь секундой после (мерзкое чавканье и глухой хруст отдаются в ушах с резким клацаньем схлопнувшейся пасти, а следом становится по-мëртвому тихо). Только от одних гадких воспоминаний её колотит в очередном приступе, и Петра обессиленно падает, больно проезжаясь коленями по камням. Рвотный позыв дрëт глотку, и скрипит нижняя челюсть. Она беззвучно рыдает, пока голос в голове скупо извиняется: Он первый атаковал! В здравом уме я бы на него даже не заглядывался — уж больно тощий да немощный был, не больше обычной закуски. Но Петра цепляется только за следующее, ощущая поднимающийся откуда-то из глубин, закипающий прямо под рёбрами, адский гнев: Это естественно для нас, симбиотов. По-другому никак, но ты скоро привыкнешь. И перед глазами пламенеет вязкий алый — то не спутаешь ни с чем. Кровавая лужа разве что сзади блестит так же ярко и насыщенно, но, сколько веки не жмурь, цвет уже давно въелся глубоко под кожу. Вены её ведь даже просвечивают могильной чернотой. Петра в отвращении корчит лицо, сгибаясь пополам, воет куда-то в рукав куртки, не замечая, что рыдает, и с горечью думает, как же она эту жизнь ненавидит.

xxx

Петра Паркер — Человек-паук. Дружелюбный сосед, помощник всем бедным и нуждающимся. Неважно, попадает ли под категорию пожилая дама с застрявшей на дереве кошкой или же ребёнок, так не вовремя не успевший сбежать с разрушающегося моста, пока очередной пробудивший в себе способности мутант решает малость побушевать, разрушая по частям то тут, то там и без того вечно строящийся город. Давно известно — Человек-паук не убивает. Человек-паук защищает (слоган «с большой силой приходит большая ответственность» выжжен под сетчаткой глаза добрым голосом дяди Бена и каждый день прокручивается в мозгу повторяющейся плёнкой). Петра предана собственной мысли и ценностям, знает грань, аккуратно обходя раскалённые по краям лезвия, и старается не поддаваться бушующим в своей одинокой душе, грубо скованным в сердцах эмоциям (просто как правило — те чаще мешают, приводя к столь разрушительным последствиям, что огребёшь после сполна). Однако Петра устаёт, и у Петры иногда элементарно отсутствует выбор. Петра мучается, и уже после шестой откушенной башки за эти полтора адских месяца верить в собственную же честь и остатки принципов ей становится по-настоящему сложно. Контролировать себя, чтобы просто не кинуться от отчаяния в горящее здание — тоже. (Потому что плевать, что затея, очевидно, бессмысленна, когда желание на самом деле так велико.) — Своевольничать не вздумай, бунтуй сколько хочешь, но не за пределами тела. На людях наружу не высовывайся: заметят — возможность спокойно существовать в этом городе для меня и тебя будет к чёрту разрушена. Просто так убивать запрещено. Если так уж хочешь (ну прям невмоготу) полакомиться человеческими мозгами, то отгрызай головы только очень, очень плохим парням, и лишь когда я дам на это своё чёткое, словесное и предельно твёрдое согласие. Её голос — звенящая сталь. Расчётливый гнев и шипящее раздражение. Петра вздыхает, жмуря глаза до побеления, воздух испускает сквозь зубы. Тварь под кожей не шевелится, не елозит так беспокойно и навязчиво, как бывает обычно, и молчит, даже переставая грозно шипеть. Затихает там, где-то в груди, будто пропадая и вовсе, но она-то знает — Веном так просто из её жизни и тела не исчезнет (больно удобного хоста нашёл). А Паркер только смотрит, как стекает кровь по разбитому стеклу под её ногами, но не спешит подниматься с грязных досок заброшенной части здания. В куртку кутается лишь сильнее, натягивая плотную ткань до кончиков промёрзших пальцев, и багровая корка под ногтями так и остаётся невычищенной. — Хочешь жить — соблюдай правила этого мира, Веном, потому что гнить из-за тебя в лаборатории какой-нибудь ГИДРЫ я желанием, поверь, не горю точно так же, как и ты. А горите вы, симбиоты, насколько я видела, оказывается, очень даже ярко. Приближается зима. Холодный ветер дует сквозь щели в старых окнах, а одежда едва хранит остатки человеческого тепла. Плохо, думает отрешённо Петра, не все пауки могут переносить мороз, и лениво трëт костяшками ладони озябшие руки. Скручивается вся, соскальзывая на вполне себе чистый матрас, что так по чистой удаче ей удалось найти, и закрывает глаза, зная, что, как бы она не хотела умереть в действительности, с утра Паркер вновь те широко раскроет в глупой надежде на страшный сон, разочаровавшись, однако, в ту же блядскую секунду. Потому что простым кошмаром, она знает, ничего из произошедшего всё-таки не является. В тот вечер Веном так ничего и не говорит и на следующий день, к слову — тоже.​