Горим: я, ты

У Петры руки сводит ну просто адски, а главное так, что немеют даже пальцы — холод медленно забирается под кожу, коченея мучительно в венах, и унять страшную дрожь ей теперь просто не под силам. Это же не жар вездесущий, как когда-то прежде. Лёд сковывает внутренности ужасом, тонкой коркой режа на грани, и при движении у неё в рёбрах каждый раз что-то неприятно смещается. Мы не на Земле, осторожно шепчет в сознании Веном, пока Паркер обводит взглядом очередной поворот. — Не на нашей уж точно, — вторит тому вслух, со странным чувством внутри понимая, насколько же здесь всё-таки по-другому. Запахи резче, и свет будто ярче — окружение фонит постоянным шумом. Воздух циркулирует в лёгких объёмом, поражая необъяснимой чистотой и насыщенностью, но Петра просто не может надышаться, ведь сколько не тяни через нос, а всё будто мало. Город словно тот же. Вселенная — уж вряд ли, и осознание это ошеломляет разум своей столь абсурдной возможностью абсолютно невозможного. В голове аж пустеет (такого ж быть ну просто не должно–), и что-то прям-таки настойчиво стучит в висках, постоянно отвлекая. Несправедливо, думает Паркер, потому что жизнь только-только вроде начинает снисходительно налаживаться. Скромный заработок, но стабильный; крыша над головой хотя бы крепкая (ей не хватает всего нескольких месяцев, чтобы начать снимать комнату по дешёвке у одного хорошего знакомого). Сейчас же, однако, солнце — совершенно точно летнее — впереди насмешливо ярко светит. Глаза так больно режет, и обида колет горло штыками, резко проходясь изнутри. Вселенная ведь элементарно другая. Чужая — родной город здешнего Питера Паркера. А имя слетает с губ пустым шёпотом; знакомое звучание, перепутанные слоги. О мультивселенной мало что на самом деле известно — внутри трепет зарождается, и Петра просто захлёбывается в той волне вдруг обрушившихся на разум чувств. Шагает через улицу, заходит в поворот. Мне здесь не место, думает. Спешит, едва не убегая (от себя ли? вселенной??), и даже не знает куда. Натыкается только на людей, задевая плечом одного из прохожих, другого, да скупо извиняется следом куда-то в сторону, впрочем, не особо заостряя внимание. Идёт долго, элементарно даже не способная на чём-то одном сосредоточиться — у Паркер всё перед глазами как-то совсем уж странно плывёт, а в висках по-прежнему беспокойно шумит. Как самая ужасная концентрация ни на чём и на всём одновременно, то мелькает в сознании яркими изображениями, в последующую секунду сливаясь со всеобщим туманом, и различить реальность в одно мгновение становится вдруг просто невозможно. Петру затягивает как если бы в навязчивый сон. В какой-то миг окружение звучит лишь сбивчивым шумом (как если бы заезженными помехами да постоянным шипением в разуме), на голову давит, попеременно отпуская, но затем вдруг всё вновь ощущается по-особенному плохо — слишком резко, надломлено, да так что сердце в страхе бьётся о рёбра всё чаще с каждым мгновением. Еë ведь пригвождает к асфальту за пятки в ту же секунду, едва резко взвывшие чувства наотмашь бьют под дых, чуть ли не выбивая из-под ног землю, а из лёгких — весь воздух. Симбиот копошится в руках особенно беспокойно. Петра, стой. Не нравится мне это. Веном урчит в сознании невесело и тихо, дрожью проходясь по глотке. Петра оглядывается — она стоит на городской магистрали, пока в нескольких метрах от края проносятся машины. Взгляд мечется в сторону, а на соседней дороге люди толкаются, выбегая из транспорта на проезжую часть. Люди бегут. — Что за–? Язык моментально немеет. У Петры чутьё тяжело бьётся в висках, обжигая череп, а движение дорогой ниже окончательно стопорится. Вдали асфальт пробивает нечто, поднимая облако чёрной гари и пыли от разрушенных авто, а металлический грохот следом мгновенно закладывает и без того чувствительные уши, болезненно сдавливая затылок. Веном под кожей зло рычит. Уходим отсюда. Но Паркер только в недоумении склоняет голову, настойчиво вглядываясь вниз и всё же, однако, медленно двигаясь в обратную сторону. — Обычно ты за любой кипиш. Симбиот фыркает. Не в этой вселенной. И Петра ведëт плечом, криво улыбаясь. — Хоть в чём-то наши мысли схожи. Веном гудит, и по коже ползут мерзкие мурашки. Изначально ясно: мир элементарно другой, и правила в нём — тоже. Петра Паркер давно не герой и становится им вновь уже давно не стремится. Она почти что отводит глаза в сторону, как вдруг цепляется за красное. Маска паука; белые линзы. Металл блестит при солнце глянцем, отражая лучи. Её дёргает, как при ударе током, а парень поворачивает голову в её, Петры, сторону, мгновенно встречаясь взглядами, и всё в секунду рушится. Чутьё надрывается, призывая бежать. Атаковать. Но Петра Паркер только рвётся дальше в сторону, как по спусковому рычагу, наблюдает, как в Человека-паука следом прилетает машина, почти что сбивая с ног, как другой мужик со странными механическими щупальцами швыряет в него другую, а она лишь только мысленно извиняется, действительно испытывая глубокое сожаление, да прячется плотнее за капюшоном ветровки, болезненно жмуря веки. У Петры, в конце концов, и своих проблем хватает. Веном прав — не в этой вселенной, и поэтому, когда она вновь распахивает глаза, Паркер не сводит те с асфальта, уже осознанно шагая прочь из города.

xxx

У неё внутри обитает живое. Мерзко ползает меж тканей, прячась в мышцах, сводит суставы болезненно и чуть ли не до судорог. В груди рокочет голодно, и зло, и едко, и пусть Петра Паркер не знает, как вытравить тварь из собственного же тела, но зато вполне себе осознаёт, как его контролировать. Не понимает, однако, почему это срабатывает — Веном может вырваться в любое другое время, приложив достаточно усилий, и растоптать мнение и жалкие принципы какой-то глупой бездомной девчонки будет совсем для него ну не сложно. Распотрошить. Смешать с кровью (совершенно точно чужой, не Петры). Такое ведь уже было. Теперь просто глупо — надеяться, что проблемы сами собой исчезнут, а жизнь так сказочно обратится вспять. Туда, где тётя Мэй ещё жива, где домашка едва ли успевает поздно ночью делаться, потому что патруль оказывается ну уж слишком муторным, а мужик с ружьём ну просто вкрай поехавшим (Человека-паука с неудачи лишь раз задевает за ногу, но Паркер ещё долго обрабатывает жгучим антисептиком рваную кожу, тихо воя в плечо на полу ванной, да слёзы по краснющим щекам размазывает только сильнее). Мэй на следующее утро треплет её за волосы заботливо (абсолютно ничего не подозревая, потому что кровь Петра Паркер всю стёрла да вымыла), а она лишь только усердней старается сдержать гримасу боли, когда случайно задевает бедро (и, соответственно, рану), лихо вписываясь при повороте в деревянный край широкого стола. Петра ведь признаётся сама себе — вот так просто и легко — Петра тоскует, и даже сквозь годы, думается, она вряд ли заполнит ту пустоту в душе, образовавшуюся с уходом последнего дорогого ей на Земле человека. Попросту не сможет, потому что Петра Паркер на самом деле жалкая, слабохарактерная, трусливая девчонка, у которой никого и ничто больше в этой жизни элементарно не осталось. Она помнит множество дней, которые пролетают едва заметно. Помнит и те, когда Веном рвётся сквозь кожу и все барьеры наружу, в миг ломая любой слабый контроль; когда кровь стекает по пальцам на асфальт, на лужи — точно такие же, багровые — помнит, как оказывается на вышке, как вперёд глядит застывшим взглядом и чувствует, что внутри всё полыхает острым гневом да сплошным омерзением. Тошноту помнит, край помнит. Ухмылка зубастая её во снах никогда не покидает — за плечом только прячется, обожая пугать. Глупая букашка. Веном на различные обзывательства себя не жалеет и часто любит комментировать её жизнь, осознанно изводя до задушливого гнева. Паркер проверяет свою теорию — глупую, совершенно точно безумную — однажды поздней ночью, когда мысли съедают усерднее обычного, а пожалеть о решении, она знает, в следующий момент попросту не успеет. С запястий ведь давно уже сняты вышедшие из строя веб-шутеры, в коих паутины и так больше никогда не бывает. Ей хватает лишь нескольких секунд для действий, ведь падать спиной вперёд Петра Паркер элементарно привыкла. Веном вырывается — как она и полагала — десятью этажами ниже да парой секунд только сдавливает изнутри мышцы, окончательно руша любую преграду, ею выстроенной. Контроль так легко перехватывает, и Паркер даже не утруждается сил хоть чуть-чуть поднапрячь против этого. Она же впервые осознанно покончить со всем пытается. Петра слаба, Петра просто сломана. Она помнит тот день зимним солнцем в холодном небе на рассвете, резкими сумеречными порывами морозного воздуха в хрупкую спину да чёрной рожей в отражении тонированного стекла многоэтажки, за которую Веном без особого труда цепляется. — Маленькая и одинокая, такая глупая, глупая букашка Петра Паркер, — голос дребезжит, а сердце стучит настолько оглушительно, что любые другие звуки просто не доходят до сознания. — Я не могу позволить никому из нас умереть, ведь сколько бы попыток ты не предпринимала ради столь отчаянного желания избавиться от меня, мы с тобой — одно целое. Может быть, в тот миг ей кажется. Может быть, зрение тогда очень сильно плывёт от слёз, так и не пролившихся, от страха и столь болезненного опустошения, но в тот вечер Веном действительно выглядит — впервые и насколько в принципе тот способен — по-настоящему сочувствующим. Петра помнит только, как по-прежнему пугающе раскрывается пасть в гортанных звуках, как язык слюняво блестит сквозь плавающие в вязкой жиже зубы, и как искренне печально — на самом деле — звучат его слова: — Реальность прискорбна, а обычные люди всегда смертны. Тебе просто придётся принять это, Петра, и снова идти дальше. Гнев вдруг вспыхивает. Паркер едко выплёвывает: — Да что ты вообще можешь чувствовать?! А он молчит только мгновение, следом выдыхая. — Всё. И Петра глотает жаркий ком. Веном ведь знает её жизнь. Знает и судьбу (то печальное прошлое–). Возможно, эмоции бьют в ней сильнее обычного, или отчаяние и безграничная жалость смешиваются во что-то иное и столь жгучее, однако Петра не может найти каких-либо слов. Петра молчит, не найдя сил даже плакать. Петре просто становится всё равно.

xxx

Она просыпается под вечер, когда солнце уже заходит за горизонт, последними лучами проскальзывая сквозь выбитые окна на заброшенный чердак. Мгновение не может осознать реальность, слепо щурится навстречу рыжей полосе. Чутьё её зудит в висках постоянным беспокойством, не переставая раздражать, да видения нагоняет соответствующие, едва усталость вновь скашивает дрожащие от длительной ходьбы ноги (Паркер без проблем вваливается в первое попавшееся обветшалое здание в соседнем районе от столь знакомого, но совершенно чужого Куинса и секундой после мгновенно вырубается, абсолютно истощённая за весь день). Сон её преследует тревожный. Сон — дурное прошлое, и на душе следом растекается тёмная гадость, пожирая внутренности едким чувством неудовлетворения. Уснуть же, можно догадаться, ей удаётся лишь на не более, чем пару жалких часов до заката, и ни о какой чудесной бодрости не может идти даже речи — Петра ощущает себя элементарно помято и просто сокрушающе убито, невольно думая про пережёванные будто в фарш внутренности. Веном в моменте только смешно булькает где-то в затылке и эхом дребезжаще звучит в разуме. Актуально. И Паркер лыбится вдруг так ненатурально и дурно, что трескаются обветренные губы. — Не могу поверить, что ты не откусил бы от меня и кусочка. Симбиот молчит секунду, вторую, тупо чтобы интригу потянуть, а затем просто фыркает, отмахиваясь. Симбиоты зависят от своих хостов гораздо больше, чем можно подумать. Человеческие органы, конечно, аппетитны, но не настолько, чтобы потерять контроль и уничтожить собственную же тачку. Вязь ползёт по плечу, лишь на мгновение вылезая из-под кожи. Петра улавливает отголоски чего-то невысказанного, глубоко скрытого и нераспознанного, но тактично игнорирует и молчит, потому что разговоры их теперь уже давно коротки и истощены всей той злостью и едкостью, на которую являлись способны когда-то раньше. Петра ведь устаёт, Петра разрушается — медленно и по частям, не в силах собраться вновь самостоятельно, и пока на улице попадаются флаеры и щиты — в груди щемит странное тусклое чувство. Красные буквы, яркая краска, да чужое, совершенно не знакомое имя на перечёркнутой фотографии — лишь подростка, о господи, сколько ещё существует таких?? — Питера Паркера. Как чёрным по белому, крупно: «МИСТЕРИО БЫЛ ПРАВ», и Петра даже не знает, почему ощущает столь сильное беспокойство, просто блуждая вдоль очередной улицы. По новостям же крутят вчерашнюю аварию на мосту. Она заглядывается невольно на одну из витрин телемагазинов, не в силах игнорировать, и вдруг испытывает явный прилив облегчения, когда журналист чётко приговаривает, что инцидент обошёлся без жертв. — «Городской линчеватель Человек-паук, или более известный простым людям как Питер Паркер, бесследно скрылся с места происшествия вместе с неизвестным мужчиной, разрушившим значительную часть восточной дороги, и пока что не даёт каких-либо комментариев. На данный момент путь из города временно перекрыт, но ремонтные работы уже ведутся–» Он нас видел. Петра недовольно ведёт плечом. Веном снова копошится. — Думаешь, он понял? Это очевидно. И проблематично. Но вряд ли он нас ищет. — С чего вдруг выводы? Она чувствует — Веном весело ухмыляется. Чутьё. И Паркер недоверчиво фыркает, заходя в поворот. В переулке разит плесенью и крысами; она стряхивает с плеч неприятное ощущение, когда из-за спины вылезает зубастая башка. — Не только нас затянуло сюда. Тот осьминог не из этой вселенной и, вероятно, тоже не один. По коже ползут мурашки, забираясь за шиворот. Холод коченеет где-то в груди, и Петра выдыхает сквозь ком в горле. — Думаешь, есть ещё? — когда Веном склоняет голову ближе, она усиленно моргает, избавляясь от мерзкого чувства, и едва не выплёвывает: — Пауки. Но симбиот молчит, и Паркер вдруг ощущает себя ну вот совсем уж тошно, потому что да, вероятность есть, а мысль эта даже в перспективе не так глупа, как хотелось бы — так отчаянно и по-детски — в неё верить. Просто потому, что их как-то (почему-то, зачем-то) занесло в другой мир. Просто потому, что есть способ, чтобы повторить это вновь, но на этот раз обратно. Петра Паркер ведь даже не особенная, а вернуться в свою вселенную необходимо. Ей внутренности выкручивает наизнанку настолько, что кажется, будто сам мир отвергает чужеродное происхождение, а кожа мёрзнет на августовском солнце, едва не покрываясь тонкой коркой хрупкого льда, потому  что даже слои длинной одежды с трудом ту защищают. Веном в моменте скользит по рукам вязкой плотью, но от холода не спасает. Осторожно спрашивает только, и без того зная её мысли: — Будешь вмешиваться? А Петра молчит. Петра боится, что действительно придётся.

xxx

Кошмары ей не снятся уж давно, но во вселенной Питера Паркера больно, мрачно и холодно, даже несмотря на безоблачный день и яркое солнце над зданиями; порывы ветра резкие, размашисто хлещут по лицу, как и перемены погоды в этом городе, а заодно и жизни. Петра невольно задаётся вопросами: а остался ли кто-то у него? остался ли у Питера тот человек, которого теперь нет у самой Петры Паркер? — однако правда всегда жестока, а реальность слишком бессердечна. Дождь барабанит по железной крыше здания над её головой поздней ночью, когда кусачая тревога просто не даёт надолго уснуть. Петра слышит из соседней квартиры шум экстренного канала по телевизору, беспокойный лай собаки и чересчур знакомый тембр голоса новостного стервятника Джея Джона Джеймсона. А звуки смешиваются, гулом просто забивая уши. Она знает это чувство: гнев клубится в голове нарастающей болью, как когда-то прежде, и даже если мир другой, что-то в нём всё-таки остаётся неизменным. — «...Когда же люди очнутся и осознают, что где бы ни появился Человек-паук, он обязательно принесёт за собой хаос и бедствие? Всё, к чему он ни прикоснётся, рушится и гибнет, а мы — невинные жертвы — лишь остаёмся среди руин...» На улице ливень. Одежда мокнет, тяжёлым грузом свисая с плеч, едва Паркер выходит наружу, а через две улицы перед ней мерцает рекламный щит. Она знает этот сценарий, помнит и слова. Нижняя строчка новостей прокручивается с именем, и там же в самом конце написаны краткие соболезнования, пусть и блуждать взглядом по краю ей так и не приходится. У Петры сердце только стучит глухо, и руки сводит неконтролируемым тремором от того сюрреалистичного количества мельчайших совпадений, ведь осознание бьёт просто мгновенно и даже не в половину той возможной силы. Хлещет резко и наотмашь. В памяти мажет темнеющим багровым, тусклыми картинами разбавляя сцены. Как жестоко, думает моментом, когда стойкая, но абсолютно детская обида вдруг колет горло ржавыми иглами да сплошь сыпет солью. Проглотишь ту, и станет лишь больнее, ведь Паркер давно известно, что время не лечит — в её случае лишь губит, и не спасёт уже тогда ни Веном, ни какой-либо другой исцеляющий фактор. Её же в один миг предположение дурное — совершенно отчаянное — посещает: такова их судьба, и откинуть мысль с тех пор элементарно не удаётся. Петра только взглядом вдруг мажет куда-то в сторону. Секунду заторможено смотрит, вторую. Чутьё ревëт в затылке, стягивая виски. В ушах же — гудение реактивного двигателя. — Быть не может, — вслух глухо шепчет (звук же не спутать ну вот просто ни с чем), и у Паркер мурашки поднимаются вслед за жарким ужасом от осознания, ведь сердце едва не взрывается. Глайдер Зелёного Гоблина легко узнаваем и, должно быть, не изменчив ни в одной из множества вселенных. Почти что бесшумен, но Петра слишком часто слышит этот гул в кошмарах, чтобы сейчас смочь вот так случайно перепутать. На один миг всё в округе застывает, а ощущения глохнут в могильной тишине. В другой — перед глазами пылает алый, и контроль трещит. Это ведь похоже на инстинкт. Чёрная вязь покрывает руки второй плотью и быстро переходит на ноги, когда она уже прыгает вниз, а затем цепляется за соседнее здание когтями, пробивая пару окон. Паркер сильная, но Веном — в десятки раз превосходит любые её возможности, и сейчас ситуация играет лишь на руку. Она отталкивается ногами, оставляя вмятину на бетоне. Минует две многоэтажки через крыши, и снова вниз. Кирпич царапает на голой стене, чуть ли не падает перед рывком. Петра заходит в крутой поворот длинного переулка за мгновение перед тем, как чутьё предупреждающе жжёт затылок, но среагировать вовремя та ведь просто не успевает, потому что прыгает гораздо раньше. Из горла только рвётся разочарованный звук, пока Веном в груди зло рычит. Мышцы скручивает от тотального напряжения, и больно становится вдруг абсолютно повсюду. Она лишь в последний момент мажет взглядом, однако, куда-то вдаль. Улавливает слухом глухое гудение, зрением — зелёную маску на человеческом лице, направленную в её, Паркер, сторону, но дальше всё перекрывают рассыпающийся треск в ушах да искры перед глазами идеально ровным кольцом.