I think they call this love

В целом день был неплохой. Да, не всё всегда могло идти как по маслу — может его и угораздило выбрать самое скользкое место на асфальте и уделать новое пальто прямо на пороге школы. Может это застали его новые ученики, с которыми он и так боролся за какой-то авторитет уже которую неделю с весьма переменным успехом. Может он не смог убедить их не перебрасываться бумажками у него за спиной, пока он выводил на доске новую тему. Может ему пришлось повысить голос, и может весь оставшийся учебный день он и ощущал себя настоящим негодяем из-за этого. Но это были пустяки. Просто нынешние дети были… очень вольными — они не стеснялись показывать свои чувства, предпочитали действовать, а не молчать. Просто они пытались самовыражаться, а он им в этом мешал. Совершенно естественно, что они шли ему наперекор — ведь это же дети… верно? — Я говорил тебе тысячу раз, пока ты не поставишь этих зажравшихся засранцев на место, житья тебе не будет. Кончай играть в добрую фею, Изуку, ты теперь их учитель. В такие дни вспоминать слова Каччана было особенно приятно — приятно до той степени, что хотелось разбежаться и на полной мощности влететь головой в ближайшую кирпичную стену. Семеня по узенькой тропинке вдоль какой-то кофейни в сторону метро, Изуку всё-таки споткнулся опять — сердце ёкнуло от ощущения падения, но в последний момент он сумел выправиться и устоять на ногах. Сейчас рано темнело и, несмотря на то, что Аизава-сенсей отпустил его раньше положенного, на улице уже горели фонари, неприятно слепя глаза. Причина, по которой Изуку отпустили — а, говоря как есть, попросту выгнали — домой, тоже была не из обыденных — просто после занятий Изуку отправился прямиком в учительскую проверять чужие сочинения и безнравственно уснул за столом, не проснувшись даже, когда его позвали — только позже он сообразил, что зовущий его голос сенсея был отнюдь не странным сном, а реальностью, в которую он не захотел так быстро возвращаться. Просто… читать чужие мысли было так интересно. У Изуку постоянно заканчивалась красная ручка — так много пометок и собственных комментариев он оставлял на полях, умудряясь впихивать их мелким почерком даже там, где ни один нормальный человек и не подумал бы. Просто Изуку хотел уделить внимание каждому из них — показать, что он не просто бездушно пролистывает написанное, а по-настоящему вникает в представленное мнение. Там, где ученик, наверняка случайно увлёкшись, съезжал с поставленной темы, Изуку мягко направлял обратно — предлагая несколько вариантов, как вернуться в нужное русло. Он всегда был щедр на похвалу и даже порывался купить наклейки, чтобы мотивировать детей писать ещё охотнее — пока Аизава-сенсей не отчитал его за излишнее внимание к таким мелочам. — Это не младшая школа, Мидория. Вспомни себя на первом курсе — если бы я клеил на ваши сочинения геройские наклейки, вы бы сели мне на шею. Они почти взрослые люди, относись к ним соответствующе. Наверное, сенсей действительно был прав — но… Изуку прекрасно помнил свой первый курс. Помнил, и никому не желал его повторения — чего плохого было в том, что он хотел продлить этим детям их беззаботную пору? Дети должны были быть детьми — и если пара наклеек могли обеспечить это, Изуку было совсем не жаль потратить лишние секунды на то, чтобы её наклеить. Увлёкшись, он мог просидеть над одним сочинением час — а затем очнуться и осознать, что у него на проверку лежит ещё вся пачка, а оценки он легкомысленно пообещал выставить завтра, а обманывать учеников- В метро его едва не превратили в листок нори — рюкзак пришлось яростно оборонять, молясь, чтобы сочинения доехали с ним до дома целыми и невредимыми. Кто-то обругал его за излишнюю изворотливость — Изуку извинился, не зная точно, кому адресовать эти слова, и вышел на одну станцию раньше, потому что людей, к сожалению, становилось только больше, а вот его — наоборот. Это был его первый год в качестве учителя, и он уже заканчивался. В целом день был неплохой. В рюкзаке всё ещё лежала стопка непроверенных сочинений, в его классе всё ещё царил бардак, а он всё ещё ощущал себя самым ужасным учителем на свете — но Изуку всегда искал во всём только хорошее. Завтра был выходной день. У Изуку был целый день на проверку сочинений — а потом он мог засесть в свой рабочий угол и устроить мозговой штурм, почитать книгу по психоанализу подростков, накидать план действий- — Мидория-сенсей, а как вы закончили геройский факультет без причуды? Изуку остановился. Две женщины что-то недовольно пробормотали, обойдя его с обеих сторон — он даже не обратил на это внимание. Щёки покалывало от холода, а ветер зашвыривал снег прямиком в глаза, но Изуку просто стоял, бесполезно прокручивая в голове заданный ему на занятии вопрос, и его руки на лямках рюкзака, красные и обветренные — он который день забывал взять с собой перчатки — сжимались всё сильнее и сильнее. Он очнулся от боли — сунул их в карманы, молча выругавшись, потому что знал, чем чревато его легкомыслие. Возможно, Изуку и лишился причуды, но это не распространялось на последствия владения ею — так что с огромной вероятностью сегодня его ждала ночь выламывания суставов, потому что взрослым людям такие ошибки не прощались. День был неплохой. Неплохой день, чтобы прямо сейчас, в ста шагах от дома, лечь в снег, дождаться, когда его заметёт, и остаться так насовсем — тогда все остальные дни уже точно не будут хуже. — Хватит себя жалеть, Мидория Изуку, — пробормотал он, медленно бредя в сторону своей квартиры. Каждый шаг казался тяжелее предыдущего — в рюкзаке у него болталась чёртова стопка чёртовых сочинений, на столике около кровати ждала неизвестно какая по счёту книжка о подростковой психологии, а на закуску- Он попытался вспомнить, есть ли дома что-нибудь из еды. Он даже не был уверен, что голоден — просто прежде, чем приняться за дело, ему нужно было отвлечься хоть на что-то, что не загонит его в ещё большую хандру. В голове было пусто — скорее всего, как и в его холодильнике. Он уже несколько ночей не появлялся дома — предпочитал ночевать в пустующих ныне общежитиях ЮЭЙ, которые по какой-то причине так и не демонтировали, когда в них отпала нужда. Ну да. Больше ведь не фиксировались случаи похищения учеников деструктивными злодейскими организациями… ох. Изуку зашёл в ближайший к дому комбини, не глядя взял две упаковки рамена и, стоя в очереди, достал телефон. На главном экране висело непрочитанное сообщение десятиминутной давности, и, увидев имя отправителя, Изуку сразу же забыл обо всех своих горестях. От: Роди Как день проходит, сенсей? Изуку застопорился на ответе. Ему не хотелось грузить Роди своими проблемами с утра пораньше — у того всегда собственных забот хватало с головой. В то же время Изуку отчаянно хотелось, чтобы кто-то его выслушал. Он чувствовал себя отвратительно — у него был не плохой, а совершенно отвратительный день, а дома его ждало одинокое и не менее отвратительное продолжение с чашкой рамена и стаканом зелёного чая. От: Изуку Завтра будет лучше! Не сдержавшись, он дописал: Не хочешь сегодня созвониться, когда будет время? Они давно не созванивались. Изуку скучал по голосу Роди — скучал по его глазам и рукам, скучал по его губам и запаху — в последний раз Роди был в Японии на день рождения Изуку, летом — почти полгода назад. Их жизни всё еще не позволяли им воссоединиться окончательно — несмотря на влюблённость, зародившуюся ещё в юношеские годы, и отношения, официально начавшиеся не так давно. Всё это было для Изуку в новинку — и от открывшихся с признанием перспектив приятно кружилась голова. Но сладость этой долгожданной вседозволенности была доступна им обоим только на словах — поэтому оставалось лишь лавировать среди часовых поясов и среди вечных дел урывать минуты радости и облегчения, которые приносило ему их общение. Из-за отсутствия опыта Изуку, по природе достаточно скромному, тяжело давались какие-то откровения — но когда он видел Роди даже через зернистый экран, в его душе вспыхивало настоящее пламя. Сейчас ему очень не хватало этого тепла. От: Роди У меня сегодня довольно много дел, даже не знаю. Давай попробуем — когда ты будешь дома? Его сердце ёкнуло — он тут же отругал себя за свой эгоизм. У Роди, помимо работы, было ещё множество дел, в отличие от Изуку. От: Изуку Немного смешно, но я уже иду домой. И даже почти уже дома. Роди ответил не сразу — Изуку попытался представить, что могло его отвлечь. Насколько он помнил, сегодня у Роди был выходной после выполненного ассистентского рейса — но сейчас было утро, и, возможно, Роди был занят готовкой. Изуку вспомнил, как прекрасным июльским утром Роди стоял у него на кухне, накинув на себя специально привезённый им с собой фартук и готовя им обоим завтрак. Изуку, сонный, сидел, подперев рукой щёку, и, слушая, как Роди тихо мурлычет под нос какую-то английскую песню, размышлял, действительно ли это всё происходит с ним на самом деле — действительно ли Роди приехал именно ради него, поселив у него на кухне свой зелёный фартук как гарант своего обоснования в этой квартире и как очевидный для всех факт: я здесь надолго. И даже если меня здесь нет, я всё равно здесь надолго — и пока фартук висит, ничто этого не изменит. Теперь Роди был далеко, но фартук так и висел у Изуку на кухне на специально купленном крючке, дожидаясь хозяина — дожидаясь вместе с Изуку. Полёты были щекотливой темой для разговоров — особенно сейчас, когда они оба наконец-то работали и не распоряжались своим временем свободно. От: Роди Ого, что могло погнать моего героя с работы раньше времени? Изуку слабо улыбнулся. Последние годы Роди редко прибегал к этому прозвищу, предпочитая дразнить Изуку сенсеем — и потому что Изуку сам его об этом попросил. — Ты всё равно всегда будешь для меня моим героем, ты же это понимаешь? — ответил тогда Роди, взяв его за руку. — Меня спасла вовсе не твоя причуда, Изуку. Тогда они впервые по-настоящему поцеловались — это было одним из самых трепетных воспоминаний, которое Изуку бережно хранил в своём сердце, любуясь им, как прекрасной картиной, в тяжёлые моменты. От: Изуку Только другой герой куда сильнее меня От: Роди Без шансов? От: Изуку Против Аизавы-сенсея тяжело выстоять в одиночку — Уважаемый, вы оплачивать собираетесь? Изуку ойкнул, чуть не выронив телефон; с горящим лицом он быстро достал из бумажника скомканную купюру и сунул кассиру. Забросив рамен в рюкзак, он снова залез в телефон. От: Роди Хм, ладно, совершенно случайно я освободился немного раньше, чем хотел. Когда ты будешь дома? От: Изуку Минут через десять. Я наберу! От: Роди Давай, жду тебя Изуку ускорил шаг. Чёрт с ними и с сочинениями, и с книжками по психологии — у него теперь совершенно другие планы, от которых он не будет пялиться в стену, попутно пытаясь сосредоточиться на чьих-то мыслях с листа. Он тут же начал продумывать, что будет рассказывать. Роди всегда старался вытянуть из него всю подноготную — удивительным образом он с первого слова Изуку мог угадать его настроение. Изуку так сильно его не хватало. Особенно в такие моменты, когда весь мир, казалось, оборачивался против — Изуку всегда старался быть сильным несмотря ни на что, но быть сильным в одиночку никогда не было просто. К сожалению, чаще всего ему оставалось утешаться лишь воспоминаниями о проведённых ими вместе днях — но он был благодарен даже за это. — Иди ко мне, Мидория-сенсей. Изуку вспыхнул, замахав руками. — Роди! Роди, посмеиваясь, приподнялся на локтях, глядя на Изуку снизу вверх. Он лежал на кровати — на его, Изуку, кровати, в его, Изуку, спальне, нагло искушая оставить весь мир позади и проваляться весь оставшийся день под одеялом в том или ином виде. Всё это было действительно заманчиво — и волосы, рассыпанные по обнаженным смугловатым ключицам, и лениво прищуренные глаза — и Изуку даже подумал, что поддастся на уговоры — но его друзья специально выделили время, чтобы собраться и отметить, и поэтому, как бы он ни хотел, это не могло продолжаться вечно. От этой мысли ему стало… не по себе. Улыбка без разрешения превратилась в печальную гримасу — Роди уловил изменение и сел на колени, обняв Изуку за пояс. — Ну что такое, герой, — пробормотал он, вскинув голову и упершись подбородком Изуку в грудь; Изуку ощутил, как сдавило горло, и обнял Роди в ответ. Он представил, как этот день закончится — как пройдет всё веселье, мимолётное и редкое, как вновь заменится на привычную рутину. Как снова станет холодно — холодно в квартире, холодно в кровати, холодно внутри. Холодно от тоски и сожаления, от невозможности повлиять на положение — так холодно. — Я не хочу, чтобы ты уезжал, — выдавил он, чувствуя себя самым большим эгоистом на свете — и ему стало ещё хуже. Он знал, что Роди тоже больно от их разлуки — но у Роди было куда больше причин, по которым они всё еще не могли воссоединиться. Это были важные вещи — это была семья Роди, за которую он нёс ответственность, а Изуку… всё же не был его семьёй. — Роди, а, а ты не хотел бы- — о, каких усилий ему стоило пресечь неначавшийся поток отборных глупостей — таких, как предложение расписаться в Отеоне, чтобы хоть как-то поддержать эту хрупкую нить, связывающую их через океан. Они были молоды, многое еще могло измениться — и Изуку не мог позволить себе поступить так просто потому, что мимолётное сомнение в нём перебороло веру в их чувства. Он зарылся лицом в чужие волосы и вдохнул. Нет. Если Изуку и был в чём-то уверен, то именно в них — и Роди, сжавший его ещё крепче, будто смог прочесть эти мысли. Изуку поцеловал его — крепко, искренне и самую толику отчаянно. Роди обхватил руками его лицо — легко и бережно, и только последний дурак не почувствовал бы, сколько было любви в этом жесте. — Я люблю тебя. — Конечно любишь, — игриво ответил Роди, и Изуку улыбнулся — все эти годы спустя Роди продолжал принимать его чувства, и покуда всё оставалось так, Изуку больше не был намерен изводить себя сомнениями. — Я люблю тебя, — повторил он, заправив за ухо каштановую прядь. Роди повернул голову и поцеловал шрам на его запястье. — Мне звёзд не надо, — ответил Роди, глядя ему в глаза — и глаза Изуку беспомощно наполнились слезами. Роди любил звёзды больше всего на свете — но когда-то он признался Изуку в любви именно этими словами. — Тише, тише, — Роди смахнул предательскую слезу с его щеки. — Именинникам не положено плакать. Только если от счастья. — Я очень счастлив, — выдавил Изуку, зарывшись лицом в его ладонь. — Вижу, верю, — иронично протянул Роди, обведя большим пальцем шрам у него под глазом. — Боюсь представить, что будет, когда ты станешь ещё счастливее. Изуку вздохнул, наслаждаясь мгновением этой близости — они оба прекрасно понимали друг друга. — Давай не думать о плохом, — шепнул Роди, бережно убрав с его лба несколько прядей. — Давай мы просто будем, ладно? Важно только это — важно только это. Изуку серьёзно кивнул — Роди ответил ему удовлетворённым взглядом, на мгновение задумался, а затем поднялся на коленях, ухватил его за плечи и повалил назад. Изуку ахнул, обведённый вокруг пальца — Роди с довольным видом поцеловал его в шею, и Изуку наконец-то засмеялся, ощущая чудовищное облегчение. — Пожалуй, имениннику можно подарить ещё один подарок перед выходом, — глубокомысленно заявил Роди, не глядя расстегнув две несчастные пуговицы на его рубашке — единственные, которые он успел застегнуть до этого. Рука Роди скользнула вниз, и Изуку спрятал лицо у него в шее, застонав. Как сладостно было от этих воспоминаний — Изуку остановился около подъезда, слушая, как из чьего-то открытого окна льётся красивая музыка. Это был джаз, или что-то похожее — Роди бы наверняка понравилось. They say You know when you know So let's face it, you had me at hello Падавший на глаза снег уже не казался таким надоедливым — как и кусавший за щёки мороз, и поджидавшая тишина квартиры. Мысль о Роди всегда спасала его — как когда-то спас сам Роди. Изуку в последний раз вдохнул холодный воздух и открыл дверь, направившись к лестнице. Он улыбался, поднимаясь — потому что даже в тёмном подъезде отголоски замечательной мелодии вынуждали его на это. All I dream of is your eyes All I long for is your touch And darling, something tells me that's enough Он улыбался пролёт за пролётом, споря с самим собой и делая глупые ставки, на каком этаже звук угаснет. Он задумчиво остановится на своём этаже, прислушиваясь и осознавая, что звук стал только громче. One smile, one kiss, two lonely hearts is all that it takes Now baby, you're on my mind, every night, every day Он посмотрел на дверь напротив — единственную соседнюю дверь на площадке — и неуверенно шагнул к ней, прислушиваясь. Он выронил ключи, резко обернувшись. Он поднял их, обругав себя за глупую мысль — но при этом не решился вставить ключ в замок. Но он знал, что он слышит. Едва ли это могли быть грабители. Только очень глупые грабители — совершенно никудышные грабители. Или же… очень искусный грабитель — один-единственный грабитель его сердца. Good vibrations getting loud How could this be anything, anything else? When Дрожащей рукой он вставил ключ в замок и повернул. Замёрзшее лицо омыло тёплой волной дома. Лёгкие заполнил знакомый, насыщенный аромат, а уши… А в ушах у него стоял самый прекрасный звук на свете — и Изуку, очень плохо соображая, что он делает, скинул с себя куртку и ботинки и, не дыша, двинулся ему навстречу. — ...все мои сны — о твоих глазах, всё, чего я жажду, — твое прикосновение, — напевал самый любимый его голос на свете, а человек, которому этот голос принадлежал, прямо сейчас ставил на его застеленный красивой скатертью кухонный стол два фужера. Маленькая кухня Изуку оказалась эпицентром всего — сводящего с ума запаха, такого знакомого голоса, а ещё — невероятного, несбыточного зрелища — далёкой мечты, ставшей явью прямо на его глазах. Роди, в своём хозяйском зелёном фартуке, с небрежно собранными волосами, неспешно закончил сервировку стола щелчком зажигалки над свечой — а затем, отложив её в сторону, протянул Изуку руку, продолжая подпевать. Чувствуя, как разрывает лёгкие от невозможности вдохнуть, Изуку вложил свою подрагивающую руку, и Роди привлёк его к себе, мягко закачавшись с ним в такт. — Что это могло бы быть? Между мной и тобой, — улыбнулся Роди, и сердце Изуку запело вместе с ним. Он не верил. Он не верил. Всего лишь каких-то полчаса назад он ощущал себя увядающим в тени цветком — а сейчас ему снова светило солнце. Самое прекрасное, ослепительное солнце, его единственное настоящее солнце. Изуку посмотрел ему в глаза — и увидел в них кристально чистое отражение собственных чувств. Всё то, что неделями давило на него, хаотично пронеслось в голове — столкнулось с происходящим сейчас, начало борьбу, и Изуку схватился за Роди, как за спасительный маяк. Роди взял его лицо в ладони — о, как прекрасно было вновь оказаться в этих руках, как пело всё от возможности вновь смотреть в эти сверкающие глаза. — Роди, — то, как его переполняло, трудно поддавалось описанию — но наружу вырвался лишь этот восхищённый, недоверчивый шёпот. — Здравствуй, Изуку, — улыбнулся Роди; Изуку услышал любовную трель Пино. — Ты заставил меня подождать. «Давай, жду тебя» Изуку всё-таки не сдержался. Он засмеялся — и из глаз его брызнули слёзы. Прежде, чем Роди успел что-то предпринять, Изуку обнял его за шею и притянул к себе. — Значит, не возвращать тебе запасной ключ было хорошей идеей, — довольно и немного глухо ответил Роди, когда поцелуй прервался — и тогда Изуку снова его поцеловал, потому что как можно было иначе? Наконец-то и у Роди сбилось дыхание — он прижался лбом ко лбу Изуку и прошептал ему прямо в губы: — Еда остынет. — У меня есть плита — возможно, ты с ней знаком, — задыхаясь, ответил Изуку, обняв Роди за пояс и прижавшись к нему ещё ближе. — Она неплохо греет, и- Роди засмеялся — Изуку не знал, какой звук он любил сильнее: этот или его пение. Роди медленно наклонился к нему. — Не уверен, что прощу себе такое кощунство, — пробормотал он слишком низким тоном, а потом поцеловал Изуку за ухом, получив в ответ судорожный вздох. — Простите, сенсей, но у нас всё очень тщательно спланировано. Десерт идёт после основного. Изуку, согласный на совершенно любой вариант, включавший в себя возможность просто быть с Роди, ощутил, как покраснело лицо, и нашёл, что это — одно из самых приятных ощущений на свете. — Как скажете, командир, — выдохнул он, и Роди беззаботно закружил его в такт песне. Музыка, сменившись новой, продолжала звучать — в уютной квартире, на заснеженной улице, но, главным образом, в их вновь воссоединившихся сердцах.