Держусь (за тебя)

Нил не помнит, чтобы его кто-то обнимал до того, как он попал к Лисам. Смутные воспоминания о материнских объятиях затуманены и искажены. Окровавленные и пропитанные отчаянием, а не любовью. Он помнит руку отца — как тяжесть на плечах, как угрозу, как цепь. Помнит руки Лолы и фальшивую нежность, которую она изображала на его коже. Иногда он всё ещё ощущает ту жестокость, оставившую след в шрамах и воспоминаниях, которые не стираются. Иногда он просыпается, ожидая синяков и окровавленного тела, прислушиваясь к выстрелам и визгу шин. В такие дни бывает трудно позволить Мэтту заключить его в медвежьи объятия или принять поцелуй в щеку от Эллисон. Вес Мэтта тяжело ложится на его тело, напоминая о весе рук отца. Помада Эллисон оставляет след, липкий, как прикосновения Лолы. Он молчит об этом. Натягивает на лицо фальшивую улыбку, отточенную много лет назад, и притворяется, что их забота не причиняет ему боли. Но бывают и другие дни, когда улыбка становится искренней. Иногда он даже жаждет этого — ищет Мэтта и наслаждается одобрением Эллисон. Это новое и прекрасное чувство, больше похожее на сон, чем на реальность. Сегодня не один из таких дней. Сегодня утром он проснулся с ноющим телом. Шрамы горели, натянутые, как струны, а разум был где-то далеко. Не в Пальметто, а в Германии. Затем в Италии. В Канаде. В Сиэтле. На побережье Калифорнии. В огне. Прошло два часа, а ощущение пламени, облизывающего пятки, так и не исчезло. Ему хочется бежать — и он бежит. На утренней тренировке он не сдерживает себя, пропуская разминку и игнорируя едкие замечания Кевина и Ваймака. Он бегает круги, как будто пытаясь оставить свои кошмары позади, надеясь, что они останутся где-то далеко. Эндрю видит это, и Нил осознает, что он это заметил. Когда они выстраиваются для тренировочного матча, Эндрю бросает на него предостерегающий взгляд: не будь безрассудным. Не рискуй телом ради какой-то глупой тренировки по Экси. К сожалению, в плохие дни Нил не слишком хорош в том, чтобы слушать, даже Эндрю. Команда делится на пары, и Мэтт оказывается его соперником. Они обмениваются дерзкими улыбками перед началом игры, а затем погружаются в нее. Мелькают передачи и попытки забить, которые заставляют Нила почувствовать себя вне реальности. Это хорошо, это позволяет ему забыть все имена, под которыми он жил, и всю жестокость, которую он пережил. Мэтт, обычно немного вялый на утренней тренировке, сегодня, похоже, тоже полон энергии. Он быстрый и гораздо более настроен на конкуренцию, чем обычно. Нил понимает позже, что это было ради него — Мэтт заметил его беспокойную энергию и решил подстроиться под нее, чтобы дать Нилу что-то, что отвлечет его. Спустя двадцать минут тренировочного матча Нил так и не добился ничего значимого: все его попытки забить были слабыми, и Рене легко их отбивала. Это раздражает, и огонь, облизывающий пятки, становится горячее. Он начинает вытворять то дерьмо, которое обычно делает только в настоящих играх. Бросается на мяч, блокирует удары своим телом, хотя знает, что Эндрю в этом не нуждается — тем более на тренировке. Но он не может остановиться. Если он не отдаст всего себя Экси, он не знает, что будет делать. Ему нужно это, это горение чего-то иного, чтобы забыть прошлое. Именно так он оказывается зажатым между плексигласом и Мэттом. Его левое плечо с силой ударяется о стену, за ним следует голова. Удар сбивает его с толку, заставляя потерять равновесие. Он быстро приходит в себя, но его зрение слегка размыто, а мысли спутаны. Огонь больше не облизывает его пятки. Теперь он поглощает все. Инстинкт заставляет его выдавить дрожащим голосом: — Я в порядке. Он не уверен, что это было достаточно громко, чтобы его услышали другие Лисы. Где-то вдали он слышит, как Мэтт извиняется, обещает быть осторожнее. Нил едва различает эти слова сквозь гул в ушах и жгучую боль от удара о землю. Его кожа рвется вдоль правой стороны тела, и он вспоминает, как мать часами выбирала из раны куски гравия, вытирала их, а затем обливала пропитанную кровью кожу спиртом. Когда Мэтт пытается обнять его в знак извинения, Нил вздрагивает и снова ударяется о стену. На этот раз не так сильно, но глухой стук его спины о стекло звучит, как выстрел. Мэтт широко раскрывает глаза, его губы дрожат, и он замолкает, понимая, что что-то не так. Но Нил не может ничего с собой поделать. Его тело горит, израненное асфальтом. Он знает, что это не реально, что он не в Германии, что ему двадцать лет, что его имя Нил Абрам Джостен, что его отец мертв, и что прошло много лет с того момента, как он вылетел из машины на плохо вымощенную дорогу в Германии. Боль ощущается так, как если бы это случилось только что. С головокружением и немного расплывающимся зрением, это все, на чем он может сосредоточиться. — Нил? — Джостен! Множество голосов говорят разные вещи. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, что угодно, но его язык кажется слишком тяжелым. Он слышит, как его мать шипит, приказывая молчать. Забудь о боли, терпеть её, пока они не окажутся в безопасности. — Наркоман. Эндрю стоит рядом. Все остальные держатся на безопасном расстоянии, но Эндрю стоит рядом, не боится, но явно обеспокоен. Его челюсть сжата, а глаза узкие, сосредоточенные на Ниле. Нил не может говорить — не может найти слов, чтобы объяснить, как он боится, как сильно болит, как сильно он хочет быть нормальным. Поэтому он просто моргает глупо и надеется, что Эндрю увидит все — и какое это странное желание. Мэри бы разозлилась. — Прочь, — требует Эндрю. Нил не понимает, пока все Лисы не уходят, покидая площадку под строгим руководством Ваймака. Как только двери внутреннего и внешнего поля захлопываются, издавая глухой звук, который заставляет Нила снова отшатнуться к плексигласу, Эндрю подходит к нему. Он действует осторожно, но при этом уверенно, и Нил чувствует, что Эндрю точно знает, что нужно делать. Он не сомневается в своих действиях, но и не действует с лишней уверенностью. Он просто знает, что нужно сделать. Знает, что нужно Нилу. — Да или нет? Нил чувствует головокружение, находится в ужасном состоянии между паникой и делирием, хотя, по сути, между ними нет большой разницы. Но даже будучи растерянным и сбитым с толку, он знает, что может доверять Эндрю. Он пытается кивнуть, но Эндрю сверлит его взглядом. Слова, думает Нил. Я должен использовать слова. — Да. — Его голос дрожит и тихий. Это напоминает ему о мотеле в Балтиморе, о том, как он был тогда отчаян. Эндрю стоит на коленях перед ним, чего он не заметил. Нил осознает это только теперь. Он понимает, что сам, вероятно, сполз на пол в какой-то момент, потому что теперь сидит на корте, спиной к стеклу, колени подтянуты, а руки крепко обвивают их. Это напоминает ему о бесплодных попытках спрятаться от отца в детстве. Как будто защита себя когда-либо была достаточной. Эндрю осторожно протягивает правую руку и несколько раз постукивает по шлему Нила. Тихий звук, который заставляет его вернуться в реальность. Он даже не помнил, что на нем шлем. Он снимает его и бросает в сторону, не особо беспокоясь, куда он попадет. Он снова смотрит на Эндрю, и Эндрю смотрит прямо на него. Эндрю, с голосом, едва ли не тише, чем Нил когда-либо слышал, снова задает вопрос: — Да или нет? Нил хмурится: — Я уже сказал да. Челюсть Эндрю сжимается. — Да или нет, — говорит он с гневом, который начинает просачиваться в его голос, — касаемо того, чтобы обнять тебя. Нил смотрит, безуспешно пытаясь скрыть свой шок. Эндрю усмехается, и этого достаточно, чтобы Нил отбросил свое удивление и с энтузиазмом кивнул: — Да! — Он повторяет это как минимум три раза, слишком быстро. Эндрю закатывает глаза, но все же сокращает дистанцию, наклоняясь вперед на коленях таким образом, что Нил мог бы посмеяться, если бы обстоятельства были другими. Вместо этого он ощущает нечто вроде благоговения, когда Эндрю, с невероятной осторожностью, берет его за затылок и направляет голову Нила вниз, пока она не упирается в его ключицу. Одна рука остается там, как якорь, в то время как другая обвивает талию Нила, устраиваясь на его пояснице — слегка подтягивая его вперед, но оставляя достаточно пространства, чтобы Нил мог отступить, если захочет. Это не первый раз, когда они с Эндрю так близки, и не первый раз, когда Эндрю предлагает ему физический контакт в качестве якоря, но это самый близкий момент, когда они обнимаются, и на мгновение Нил не может не ненавидеть это, потому что это больно. Это словно царапает неосознанную потребность, тушит огонь, который пожирал его изнутри, и заставляет его чувствовать себя невыносимо в безопасности. Как ложная безопасность, которая заставила бы Мэри кричать, а Лолу смеяться. Это заставляет его захотеть свернуться калачиком, прижать лицо к коже Эндрю и никогда не убирать его. Позволить себе раствориться здесь, на всю оставшуюся жизнь, если это значит, что он будет чувствовать себя так вечно. Это больно, потому что это не должно быть возможным, больно, потому что, в конце концов, ему придется оторваться, и больно, как любая любовь. Как будто она может разорвать тебя на части в одну секунду — и это так. Кошмары Нила прячутся в темном уголке, укрытые руками Эндрю. Он знает, что это не конец им, что это всего лишь кратковременная физическая передышка, но он ценит ее и, несмотря на все, он так сильно хочет сделать то же самое для Эндрю. Обнять его и держать навсегда, защитить его так, как только может защитить его тело от всех плохих снов и живых кошмаров. Его руки подергиваются, где они бессильно лежат на коленях, и он рискует прошептать в шею Эндрю: — Можно я тоже обниму тебя? — И это именно то, что он делает — держит. Вверх и вниз, крепко, но с осторожностью. Эндрю держит его, как хрупких стеклянных фигурок, которые он дарит Бетси, как драгоценное сокровище. Эндрю слегка напрягается, рука на шее Нила становится тверже. Секунды тишины, которые Нил знает, что Эндрю тратит на размышления, и он благодарен за это. Благодарен, что Эндрю всегда делает то, что лучше для него, когда речь идет о таких вещах. — Да, — наконец говорит Эндрю, его голос усталый, но уверенный. — Но только мои плечи и выше. Нил откидывает голову назад, чтобы увидеть лицо Эндрю — его строгие глаза и губы, чуть вытянутые в недовольной гримасе — и ухмыляется так широко, что Эндрю, вероятно, оттолкнет его в любой момент. Вместо этого он закатывает глаза и бормочет: — У меня нет целого дня, чтобы разбираться в твоих тараканах, наркоман. И вот Нил неуклюже обвивает руки вокруг плеч Эндрю, одна рука тянется, чтобы прикоснуться к его волосам, а затем снова прижимает лицо к ключице Эндрю. Через мгновение Эндрю вздыхает и опускает голову, его подбородок лежит на голове Нила. Это заставляет его снова улыбаться — на этот раз мягко, скрытно. — Я спросил, — говорит Эндрю через несколько секунд. — Что? — бормочет Нил себе под нос. — Я спросил, чтобы сделать это. Они тоже должны. Нил понимает это только спустя несколько секунд. Другие Лисы. Это одновременно ужасно и прекрасно, как легко Эндрю определяет его проблемы. — Для меня не проблема, когда меня касаются, — говорит Нил. Это только наполовину ложь. — Большую часть времени, — Эндрю вставляет в конец предложения Нила. Всегда делая все возможное, чтобы сделать из Нила честного человека. — Что мне с этим делать? После этого Эндрю немного отстраняется, заставляя Нила снова смотреть на него. Лицо Эндрю пустое, но в его взгляде есть тихая ярость, которую Нил уже научился распознавать. Это буря, вызванная заботой, и она проявляется как шторм. —Не тяжело ли тебе спросить у меня, Абрам? Нил побледнел от вопроса и от того, что Эндрю использует его второе имя. — Очевидно, нет... Эндрю убрал руки и щелкнул Нила по носу, выглядя совершенно не впечатленным. — Они могут научиться спрашивать, а ты можешь научиться говорить «нет». И вот тут Нил не знает, что с этим делать. Потому что это правда, но что-то, с чем он совершенно не знаком. Эндрю всегда спрашивает, он спрашивает каждый раз. Он никогда не прикоснулся к Нилу, начиная с того момента, как они начали все это, без разрешения. Нил всегда думал, что это необходимо в отношениях, таких острых и резких, как их, но никогда не думал об этом ради себя. Вся его жизнь была полна насилия, побоев и унижений. До Палметто прикосновения почти всегда несли в себе злобу или жестокость. А теперь — теперь Нил должен быть благодарен за каждое прикосновение, должен принимать объятия от Мэтта и улыбаться. И обычно он справляется с этим, но иногда это оказывается слишком тяжело. Это слишком болезненно для кожи, которая помнит старые синяки и шрамы. Но это, Эндрю, который спрашивает его. Это новое, и это безопасность. Это новизна, которой у него не было в детстве, которую он никогда не жаждал, будучи взрослым. Эндрю держит его только тогда, когда он хочет , чтобы его держали. Он касается его не для того, чтобы причинить боль, забрать что-то или дать — потому что даже когда что-то дают, это может быть вредно, если это нежелательно — а чтобы просто поделиться. Он не помнит, чтобы его когда-либо обнимали в детстве, по-настоящему с любовью, по крайней мере. Но он не злится из-за этого. Нет, он не обижен, если только он может получить это сейчас. Поэтому он протягивает руки, все еще держа их в воздухе, пока Эндрю не говорит: — Да. И тогда он прижимается, принимает прикосновение таким, какое оно есть — желаемое, запрашиваемое, безопасное. Он пристраивает голову туда, где она должна быть, рядом с Эндрю, и улыбается, когда Эндрю выпускает раздраженный вздох, как будто устал от всей этой ерунды с Нилом. Тем не менее, его руки снова оказываются обвитыми вокруг Нила. Нил хочет сказать спасибо, хочет дать тысячу обещаний сохранить это что-то священное, что-то, чему он никогда не позволит навредить. Но он знает, что это может быть слишком для Эндрю прямо сейчас — Эндрю, который почти обнимает его. Поэтому он довольствуется поцелуем в шею Эндрю — знает, что ему вообще не нужно ничего говорить, не с тем, как они держатся друг за друга. Не с этим ...