Лето нашей юности

      Эграссель замирает в коридоре, задерживает дыхание, прислушивается. Ему страшно даже пошевелиться, будто одно неверное движение отправит весь план коту под хвост — а такое вряд ли возможно. Но все равно страшно.       Там, в глубине дома, раздается желанный звук: громкий дверной хлопок, оповещающий, что отец наконец-то закрылся в своей лаборатории и не покинет ее до поздней ночи, если вообще покинет. Напряженные плечи опускаются вниз, а сам Эграссель облегченно выдыхает: все произошло так, как должно было произойти. Никто его не поймал, не уличил в нелепой попытке побега и не наказал сутками сидеть в комнате, занимаясь учебой. Хотя на такой случай у него был припасен план: сказать отцу, что тот отпустил его на прогулку. Отпускал ли? Нет, конечно, Эграсселю не хватило смелости даже разговор об этом завести, но помнит ли об этом отец? Тоже нет, а уболтать его не составило бы большого труда.       В конце концов, ему по большей части плевать, чем занимается его собственный сын. Не мешается — и ладно.       Эграссель проскальзывает обратно в свою комнату, прикрывает дверь — осторожно и тихо, все еще иррационально боясь привлечь внимание — и бросается к кровати, на которой раскрытым лежит полусобранный рюкзак. До встречи остается около часа, еще достаточно времени, чтобы успеть собраться и даже перекусить, но Эграссель не привык слишком сильно растягивать сборы. Если надо что-то сделать — он делает это тотчас, освобождая себе как можно больше свободного времени на любимые занятия, которых было не так много.       Убедившись, что расческа и сменная одежда уже лежат на своих местах, Эграссель кладет внутрь еще сменное белье и полотенце, потом — фрукты, которые ночью стащил с кухни, едва не попавшись вышедшему из кабинета отцу. Сердце тогда колотилось в груди быстро-быстро и оглушительно, настолько, что ему показалось, будто его слышит и отец, но все обошлось: тот, захватив что-то, ушел обратно к себе, а Эграссель тихонько опустился на пол, чтобы отдышаться. Страшно было до невозможности, но при этом на губы наползла дурацкая улыбка, а из горла вырвалось хихиканье — Лололошка заразил его своей любовью к приключениям, это точно.       Эграссель, внимательно осмотрев содержимое своей своеобразной походной сумки, довольно улыбается: в этот раз он хорошо подготовился, и не придется напрягать Лололошку. Правда, чего-то как будто все равно не хватает…       Он вертит головой, внимательно осматривая комнату: прибранная и светлая, такая же, как и всегда. Расставленные в алфавитном порядке книги, учебники и сборники задач, научные труды великих ученых, половина из которых принадлежала его отцу, его собственные черновики, лежащие на столе аккуратной стопкой, небольшой альбом…       Точно, альбом! Как он мог забыть?       Эграссель мигом поднимается с колен, подходит к столу и берет в руки альбом — чуть ли не самую драгоценную вещь, которая у него есть. Да, их дом — это самый настоящий особняк, чуть ли не дворец, искусно обставленный и хранящий в себе множество самых разнообразных дорогих вещиц, на вырученные деньги с которых можно было бы накормить несколько домов сирот, но для Эграсселя самым драгоценным является именно этот простой кожаный альбом с желтоватыми грубыми страницами.       Лололошка копил на него. Лололошка подарил его, краснея бледными щеками и отводя взгляд в сторону, будто делал что-то неловкое. Смущался, но все равно впихивал в руки и бурчал «это тебе, бери уже, хватит так смотреть».       Разве Эграссель мог относиться к этому альбому иначе?       Время тянется, как свежеприготовленная начинка для сладостей — очень, очень медленно. Настолько медленно, что он успевает заскучать и разваливаться на полу, перелистывая сотню раз прочитанный трактат, настоятельно рекомендованный отцом — по его словам, ничего интересного для настоящего ученого, но для начинающего — в самый раз. Вот Эграссель и перечитывал его, каждый раз подхватывая все новые и новые знания, но со временем текст был выучен наизусть и больше не приносил былого удовольствия.       Эграссель почти начинает дремать, когда слышит шаги со стороны открытого окна — сонливость снимает, как рукой, и он резко вскакивает на ноги, очень небрежно закрывая книгу и буквально бросая ее на кровать. Практически подлетев к окну, он крепко сжимает деревянную раму пальцами; будь у него достаточно сил, она бы треснула.       — Ты пришел, — говорит Эграссель, не удержавшись от хитрой улыбки. — Даже раньше, чем нужно.       Рассказывать о считанных до его прихода минутах совершенно не стоит.       Лололошка, абсолютно точно не смутившись, отзеркаливает его выражение лица, поднимая голову.       — А ты не принцесса, чтобы часами собираться.       Отчего-то делается неловко, и Эграссель ощущает, как его щеки становятся красными, пылают от прилившей к ним крови. Он определенно никогда не произносил этого вслух и не собирается признаваться в этом кому-либо, даже Лололошке, его самому близкому другу, что и в самом деле временами — только временами! — ощущает себя принцессой, сбегающей из-под надзора огромного огнедышащего дракона со своим рыцарем-спасителем.       А о том, что благородным рыцарем в сияющих доспехах, верхом на коне и с длинным, пропитавшимся кровью ужаснейших из чудовищ рыцарем ему видится именно Ло, стоит молчать до конца своих дней. И не выдавать эту сокровенную, порочащую честь тайну даже под страхом пыток.       — Ха-ха, ты прав, — смеется Эграссель почти естественно. — Ну, так что? Мы отправляемся?       — Ну, не зря же я пришел, — Ло протягивает ему руку, чтобы удобнее было выбираться из окна. — Пойдем.

***

      — Не подверни ногу.       — Не подверну.       Эграссель пытается сдуть выбившиеся из заколки пряди челки со лба, но едва преуспевает в этом: они, лишь слегка поднявшись, возвращаются и снова падают ему на глаза, не только создавая раздражающее щекотливое ощущение на переносице, но и мешая смотреть под ноги. Эграссель пробует еще раз, но вновь терпит неудачу и, решив больше не мучиться, просто заправляет волосы за ухо. Надолго это, конечно, не поможет, но ему совсем не хочется останавливаться посреди тропы, чтобы снять заколку и закрепить ее заново. Дорога была тяжелая: длинная и ухабистая, она шла вдоль небольшого леса и по ней редко ходили жители города, разве что только те, кто собирается в долгую дорогу или путешественники, которым не страшна любая преграда. Они с Лололошкой не были ни тем, ни другим, но появлялись здесь с завидной регулярностью, мастерски скрываясь от отца Эграсселя и уговаривая свидетелей не сдавать их обещаниями помочь с работой.       Пока что это схема ни разу не подвела.       — В прошлый раз ты тоже самое сказал, — фыркает Ло, поправляя очки. — Дай руку, здесь спуск крутой.       Эграссель неосознанно, даже не успев обдумать его просьбу, протягивает руку, и их ладони — мокрые и липкие от пота и чуть грязные от дорожной пыли — соприкасаются. Лололошка, кажется, также неосознанно переплетает их пальцы, и всем своим телом Эграссель чувствует, как его друг превращается в настоящую каменную опору, которая не сдвинется ни на сантиметр, чтобы ни случилось.       — Ну? Чего встал?       — Прости, задумался…       — Вечно ты в облаках витаешь.       — Отстань, — хихикает он, ловко спрыгивая с валуна.       Таких на пути им встречается достаточно — камни всех размеров и форм то торчат из земли, словно возникая из ниоткуда, то преграждают путь своими впечатляющими размерами, как и вековые корни высоких деревьев, пробивающиеся из сухой почвы прямо навстречу яркому палящему солнцу. То подъемы, то спуски — быстро устаешь, но место назначения стоит каждой капли пота.       Они идут еще минут пятнадцать, наверное, прежде чем вдали начинает шуметь река.       — Хочешь, остановимся ненадолго? — предлагает Ло. — Воды хоть попьешь, а то красный весь, как яблоко спелое.       Сначала Эграсселю хочется отказаться — осталось ведь совсем недалеко, чего время тратить понапрасну? Дойдут и там сразу сядут, отдохнут как следует, перекусят даже яблоками, прихваченными с кухни, но потом, когда по телу распространяется волна усталости, и оно становится мягким и вялым, как залежавшаяся еда, он понимает, что действительно лучше передохнуть хотя бы несколько минут.       — Хорошо, — выдыхает он и тянет руку, чтобы вытереть с шеи раздражающую влагу, и вдруг осознает, что все это время они с Лололошкой держались за руки. Так и не отпустив друг друга, они шли почти двадцать минут, не замечая ничего странного — как минимум того, что одной из ладоней стало слишком жарко. Эграссель даже рад, что его лицо красное — Ло не заметит затопившего его страшного смущения.       — Возьми, — закончив копаться в своей сумке, Лололошка протягивает ему воду, которую Эграссель тут же жадно пьет большими глотками. Она теплая и не такая вкусная, какой могла бы быть, но это все еще вода и она утоляет жажду лучше, чем та, что находится в его собственной сумке.       — У меня с собой тоже есть, я поделюсь, — говорит Эграссель, хотя Ло ни слова не сказал о том, что всю воду выпивать нельзя.       Обещанная самому себе пара минут превращается в целых десять, в течение которых они просто лежат под теньком, созданным раскинувшимися ветвями высокого дерева. Не так прохладно, как могло бы быть у реки, но ноги горели так, будто Эграссель шел не по земле, а по раскаленным углям, даже не пытаясь спасти пострадавшую кожу. Как было бы славно сейчас оказаться там, чтобы сбросить обувь и опустить ноги в прохладную воду. Да и не только ноги — искупаться полностью, избавляясь от ощущения языков пламени, облизывающих щеки и шею.       — Хорошо, — шепчет Лололошка.       Они соприкасаются плечами и локтями, и обмениваясь теплом, но жаловаться как-то не хочется. Даже если придется терпеть дополнительную жару — это ничего страшного.       — «Хорошо»? Ты что, сумасшедший? — Эграссель поднимается с травы, решив, что с отдыхом пора заканчивать; количество минут, зря потраченных на лежание под деревом, близилось к тридцати, а прохладнее не становилось. — Жара такая, что дышать нормально невозможно…       — А я и не про погоду.       — А про что тогда?       Лололошка ничего не отвечает — только улыбается немного загадочно, хитро даже. Пожимает плечами, будто говоря «сам догадайся», а после ловко встает на ноги и тянет за собой Эграсселя, усердно пытающегося понять, что именно так привлекло его друга в этом лежании под деревом. А когда до него все же доходит, приходится в очередной раз благодарить погоду за то, что его лицо стать краснее уже просто не может.

***

      — Если начнешь тонуть — я не полезу тебя спасать! — кричит Лололошка, но Эграссель не особенно слушает его: наспех собрав волосы шнурком, он, оставшись только в тонкой майке и закатав штаны выше колена, с блаженным вздохом заходит в прохладную воду. Очень хочется опуститься на колени или вовсе лечь на самое дно, чтобы смыть пот с лица и шеи, но он не настолько смелый, чтобы бросаться в омут с головой — погружаться надо постепенно.       Лололошка вместе с ним заходить по какой-то причине отказался, но, если честно, Эграссель был даже рад такому исходу событий — он не уверен, как бы себя повел, если бы друг перед ним начал раздеваться. Наверняка это было бы очень… неловко. Почему-то оголяться самому было не так странно, как видеть раздетого Ло, смотреть на его шею, спину, плечи… так, нет, мысли не в ту степь пошли.       — Здесь невозможно утонуть, — спокойно парирует Эграссель, продвигаясь все дальше и дальше. С каждой секундой мурашек по коже бегает все больше, но ему это даже нравится — вода сохранила свою прохладу, а не нагрелась, как это обычно бывает с другими водоемами, в которых она теплая настолько, будто ее вылили из слегка остывшей ванной.       — Ну-ну. Смотри мне!       Эграссель едва не зажмуривается от удовольствия, когда погружается в воду полностью — ему свежо и хорошо. Он зачерпывает немного в ладони и несколько раз умывает лицо, промаргивается, смахивая влагу с ресниц и резко погружается с головой. Мысль, что этого делать не стоило, приходит только через мгновение, но ее уносит течением реки через то же самое мгновение — макушка, нагретая солнцем, начинает остывать.       Когда Эграссель выныривает, он чувствует себя более, чем готовым продолжать этот день, поэтому направляется к берегу — сохнуть. В воду можно будет зайти в любое время, так что не стоит ей жадничать, когда можно провести побольше времени с Лололошкой.       — И все? Я думал, ты там на минут пятнадцать застрянешь, — хмыкает Ло, когда Эграссель приземляется рядом с ним на расстеленную простынь.       — Чуть попозже еще зайду, — он пожимает плечами. — И тебе советую, а то скоро кровь кипеть начнет. Ты весь мокрый.       — Мне нормально, — Лололошка отмахивается от его предложения, как от назойливой мухи, даже не подняв взгляд от листа, на котором упорно что-то вырисовывал. Эграссель, надув губы, наклоняется к нему, специально прижимаясь к одежде, и заглядывает через плечо на рисунок.       Ого?..       — Это я, что ли?       — Ага.       И… все?       — А почему у меня хвост?       — Потому что ты рыба.       — Серьезно?       — Абсолютно, — Лололошка важно кивает, тщательно прорабатывая детали рисунка. Рисовал он всегда очень хорошо и очень быстро: сколько Эграссель себя помнит, тот не расставался с листом и карандашом, чтобы в любой удобный момент уединяться и делать зарисовки. Они ведь так и познакомились: внимание Эграсселя привлек одинокий мальчик, сидящий вдали от остальных — потому что эльфы, очевидно, не хотели иметь дел с человеческим ребенком — и рисовал что-то на огрызке листка.       И тогда он выглядел точно так же, как выглядит сейчас: сосредоточенный, почти напряженный, он быстрыми и ловкими движениями оставляет на бумаге линии разной длины и толщины, создавая из них портрет Эграсселя: мокрые волосы, лицо, глаза, нос и губы, руки, туловище с руками и длинный хвост, самым кончиком погруженный в воду. Взгляд — вдумчивый, направленный куда-то в сторону, почти мечтательный. Лололошка, замерев на несколько секунд, добавляет в глаза несколько крошечных звездочек, пробормотав что-то вроде «да, так лучше».       — А почему я рыба?       — Потому что плавать любишь, что за глупые вопросы? — Лололошка косится на него. — Если так хочется рот чем-то занять, вон, возьми яблоко погрызи.       — Какой ты грубый, — Эграссель отстраняется и взаправду вытаскивает из его сумки яблоко: нарочито громко кусает и пережевывает, про себя наслаждаясь вкусом: спелое, кислое, сочное — именно такое, как он любит. Лололошка никогда не ошибается с выбором угощений, попадая точно в цель.       Вокруг — ни следа разумной жизни, кроме них самих, конечно. Река журчит и бурлит, словно напевая одну только ей понятную песенку, а верхушки деревьев, подгоняемые ветром, ей вторят. Эграсселю больше не жарко — его влажную кожу обдает прохладой, от которой по телу проносятся толпы мурашек, но ему и не холодно, ему — очень хорошо. Он, съев только половину яблока, валится спиной на покрывало и подставляет лицо с еще не высохшими каплями воды солнечному свету — ощущение жжения его больше не пугает. Только он зажмуривается от света, бьющего в глаза, как на лицо падает ткань, которую не узнать было бы просто невозможно — это шарф Лололошки.       — Полежи так, если хочешь, — просто говорит Ло, не дав даже рта раскрыть.       — Спасибо…       Может быть, однажды он все-таки найдет в себе силы сказать Лололошке то, что так давно вертится на языке и обжигает не хуже кипятка. Но это будет потом — сильно потом, когда они оба вырастут и будут... кем-то. Просто кем-то. Им не обязательно становиться великими, не обязательно тащить на себе бремя и ответственность, как это делает отец — им достаточно просто быть и иметь друг друга рядом. Эграссель почему-то совсем не может представить своего будущего без Лололошки. Во всевозможных вариантах сценария и развитиях событий он всегда рядом, стоит плечом к плечу, как равный и самый драгоценный соратник, товарищ, друг… возможно, даже возлюбленный.       Возлюбленный.       Такое волшебное, прекрасное слово. Хочется не просто думать его, но и произносить вслух без опаски быть осужденным, быть непонятым и непринятым. Как же хочется верить, что его чувства взаимны хоть на сотую долю — ведь если там что-то есть, это можно взрастить. Посадить, как семечко, и поливать, удобрять, холить и лелеять, чтобы оно росло, росло и росло, поражая своими размерами.       — Придем сюда и в следующий раз? — спрашивает Эграссель.       — Конечно. Столько, сколько захочешь.       Улыбка трогает его губы — широкая, возможно, даже влюбленная.       У них с Лололошкой — все время мира. Будет у них и юность, такая же жаркая, как это лето, и взросление, и старость — все-все будет. Торопиться совершенно необязательно.       Ветер дует, и Эграсселю хорошо.