Новогодний апокалипсис

      Укрытая снежным саваном, Йокогама погрузилась в сон. Точно ли снежным? Прошло уже немало времени с тех пор, когда можно было быть уверенным в том, что блеклые осадки, покрывающие город в зимнее время являются замороженной водой, а не пеплом. Вероятно, в случае обычной ядерной войны пепловые осадки прошли бы намного быстрее, за год или два, но война эсперов во многом отличалась от привычных человеческих войн. По сравнению с этой катастрофой, с этим бедствием даже конфликт драконьих голов покажется локальной потасовкой. Ещё ничто на свете, произошедшее за долгие столетия существования людей, наделённых дарами, не казалось настолько конечным, какими кажутся эти мелкие частички, оседающие на изъеденный трещинами асфальт. Каждая частичка уникальная — прямо как каждый фрагмент сгоревшего мира, покрывающий всю планету шуршащий немногочисленными шагами и голосами выживших саван.       Дадзай протягивает руку в мотоциклетной перчатке, подставляя её под падающие с неба хлопья, ожидая, как одно из них приземлится ему в ладонь. Снег в этом году выдался редким и больше похожим на дождь; падающие снежинки тут же таяли, едва касаясь промерзшей до самого ядра земли. Если они с Чуей ни разу не сбились в ведении календаря, в кажущемся бессмысленном отчете тянущихся, словно похоронная процессия, дней, то сейчас должен быть конец декабря. 30-ое число, если быть точнее. Дадзай поморщился, разглядывая окружающие его развалины. Серые, заброшенные постройки напоминали ему черно-белые фотографии Хиросимы и Нагасаки сразу после сброса Малыша и Толстяка, которые он видел в учебнике по истории. Город сейчас выглядел блеклым призраком того оживленного, никогда не засыпающего мегаполиса, которым он перестал быть относительно недавно: с начала апокалипсиса прошло меньше года, около восьми месяцев. Хотя, Дадзай бы соврал, скажи он кому-то "примерно" — так как отсчитывал каждый день, проведённый под серым небом ядерной зимы. Прошло ровно 8 месяцев и 3 дня. Он бы мог назвать этот срок в неделях, днях, часах, даже в минутах, в любой момент готовый оборвать производимый параллельно с основным мыслительным потоком подсчёт, в надежде, что произойдёт нечто, способное мгновенно прекратить их бессмысленные скитания по выжженной ядерными ударами и неведомой способностью силой земле. Даже во сне Осаму не прекращал думать об этом пресловутом "нечто".       Сначала он перебирал способности достоверно выживших эсперов Японии. Потом стал вспоминать и пропавших без вести, чья смерть даже ему казалось событием маловероятным. После расширил круг поиска до Азии, следом — до Европы, в надежде вспомнить хоть кого-то, кто будет им полезен. Когда список перечисленных в голове и выписанных в найденную где-то среди развалин тетрадь перевалило за 150, Дадзай приостановил эту затею, обещая себе вернуться к ней в более отчаянное время. Он напряженно хмурил брови, стоило его взгляду неосторожно задеть эту лежащую на его письменном столе тетрадь, и малодушно думал: "не настал ли уже момент, когда надежды не осталось?". И сразу же мысленно усмехался — страшно представить, что должно произойти, чтобы и так безнадежная ситуация стала ещё безнадежней. Но это ведь Дадзай, десятки возможных исходов навещали его в мыслях в любой возможный момент: они являлись ему во сне в виде тревожнейших кошмаров, какие ему не снились со времен поста в исполнительном комитете Портовой Мафии; они отвлекали его от повседневной рутины, сбивали с мысли посреди разговора. И медленно, но верно, просачивались в реальность.       Разумеется, Осаму не останавливался только на возможности помощи со стороны эсперов — его знания и многочисленные, сохранившиеся ещё со времен его пребывания в Портовой Мафии учебники по самым разным разделам физики, помогали ему в поисках объяснимого, с научной точки зрения, вмешательства, которое было бы способно вернуть мир в прежнее русло. Он даже рассматривал перспективу построить машину времени, дабы отправиться в прошлое и предотвратить катастрофу или отмотать назад часы всей планеты. Рампо, который проходил мимо Осаму в момент особо напряженного мозгового штурма и был вынужден выслушивать полубезумные идеи такого же, полубезумного, человека (хотя, это можно сказать о всех выживших — ядерная зима не щадит никого), лишь усмехнулся его отчаянной наивности и пожелал удачи, ясно давая понять, что прибегнуть к сложным исследованиям в области квантовой физики, для которых требуется огромное количество сложнейшего оборудования и энергии в нынешних условиях будет очень сложно, если не невозможно.       — По крайней мере, — сказал он тогда, поправляя испещрённые трещинами очки, — на восстановление пострадавших и проектирование и создание новых технологий у нас могут уйти годы, если не десятилетия. А к этому времени земля и сама уже начнёт восстанавливаться. Да и к тому же, вряд ли даже тогда у нас будут достаточно мощные машины для того, чтобы вернуться на годы назад. С каждым годом мы всё дальше уходим от привычного нам мира и даже с "машиной времени", — он издевательски показал в воздухе кавычки, но без тени радости на лице, которое разрезала горькая усмешка, — мы не сможем туда вернуться.       На секунду отвлекаясь от воспоминаний, Дадзай, невесело хмыкнув, бросил попытки поймать снего-пепел, засунув руки обратно в карманы серого пуховика (даже с учётом отсутствия снега как такового, зима выходила на редкость холодной из-за дыма и пыли в атмосфере). Помнится, он тогда успокоился далеко не сразу, продолжив перечислять всё более фантастические способы путешествий в прошлое, пока Рампо не устал их опровергать один за одним вполне логичными и заведомо известными Дадзаю доводами. Напоследок обозвав его "доктором", сославшись на какое-то британское шоу в ответ на дадзаевский непонимающий взгляд.       Это был первый раз, как Эдогава заговорил хоть с кем-то из их скромной компании выживших с тех пор, как он вернулся после 4-х дней пропажи, когда он сначала ушёл, никого ни о чём не предупредив, и вернулся спустя четверо суток с потрёпанной книгой, запечатанный в прозрачный пакет для радиоактивных отходов. "Эдгар", подумал Осаму, разглядывая брошенный на стол в импровизированной гостиной пакет. После этого, закрывшись в отведённом ему помещении подвалов Портовой Мафии, где они и расположились, он провёл в одиночестве и молчании несколько дней, почти не питаясь и выходя из "комнаты" только при острой необходимости. Его явно мучили кошмары — крики то и дело доносились из не до конца закрытой двери (их почти никогда не закрывали, так как все старались всегда быть на связи с остальными и быть в состоянии в любой момент прийти на помощь либо покинуть бункер в случае угрозы. Через закрытую металлическую дверь можно было попросту не услышать тревогу), за которой ранее наверняка доносились такие же крики врагов Портовой Мафии. Бывшей Портовой Мафии, так как все те люди, занимающие низкие, но необходимые для существования организации должности погибли если не во время самой катастрофы, то в первые месяц - два спустя.       Рампо так и не признался, в чём дело, но этого было и не нужно: Дадзай бы не был самим собой, если бы не понял всё в тот же самый момент, как увидел томик у Эдогавы в руках, который ранее явно принадлежал По. Именно благодаря нему великий детектив сейчас был жив и даже относительно здоров. По всей видимости, Рампо воспользовался романом в качестве укрытия на время катастрофы, но через какое-то время после взрыва, роман "выплюнул" его обратно из-за гибели своего автора. Он, должно быть, потерял сознание, а когда очнулся, обнаружил себя лежащим на первом этаже здания (точнее, среди тех обломков, которые от него остались) Вооруженного Детективного Агентства.       Там его позже обнаружил Дадзай, делавший обход окрестностей в поисках выживших. Он передал Эдогаве защитный костюм, который до этого был на нём. Дадзаю он, по сути, и не был нужен — его способность защищала его от псевдо-радиации: излучение, вызванное способностью эспера, предположительно — приспешником Смерти Небожителей или одной из шестерок Фёдора. Оно мало чем отличалось от обычного, но основное различие заключалось в том, что псевдо-радиация могла взаимодействовать со способностью эсперов. Он носил его на тот случай, если ему удастся найти выживших, которым защитный костюм может быть полезным. Осаму и привёл его на их базу.       В очередной раз отправившись навестить бывшее место работы, ставшее для него домом (и могилой его наставнику), он наконец нашёл спасшую его книгу. Из-за заражения он был вынужден положить её в специальный пакет для радиационных отходов, пропитанных способностями Неполноценного Человека и Озарения, ибо вряд ли обычный целлофан смог бы защитить от силы столь мощной способности.       Дадзай снова тяжело вздохнул — во времена апокалипсиса собственный мозг виделся ему злейшим врагом. Приученный к постоянной обработке поступающей извне информации, он теперь метался, как дикий зверь в клетке, раз за раз обдумывая одни и те же события и топя Осаму в воспоминаниях, стоило ему отвлечься хоть на мгновение. Даже сидя с Фёдором в тюрьме, где, казалось, не было ничего, кроме прозрачных стен и белого постельного белья коек, было больше раздражителей, больше вещей, которых можно было подвергнуть анализу. Был Фёдор, которого он не мог позволить себе выпускать из поля зрения ни на минуту, подмечая малейшие движения, мельчайшие изменения в мимике. А теперь что? Лишь обломки небоскрёбов на километры во все стороны и мертвая тишина.       Он покачал головой, силясь отогнать давящие мысли. Пора было возвращаться, но ему ещё предстояло наведаться в Варудо Пота, который, на удивление, почти не был затронут катастрофой. Многие здания пострадали меньше, чем могли бы, благодаря антисейсмическим конструкциям в их фундаменте, которыми располагали большинство зданий в Японии и особенно в Йокогаме,где вероятность землетрясений была высока. Из-за них многие здания остались стоять на земле. Возможно, будь это исключительно ядерная атака, то ударная волна стерла бы их в пыль, но они имели дело со способностью, которая скорее не взорвалась, а разом заразила всю планету, расползаясь по воздуху с невероятной скоростью.       Нельзя было точно сказать, который час, поскольку из-за плотных облаков не было видно ни солнца, ни — тем более — луны и звёзд. Весь небосвод был затянут массами однородного грязно-серого цвета, который то становился на тон светлее, обозначая рассвет, то, как сейчас, стремительно чернел. Пока было ещё светло, Осаму поспешил к вышеупомянутому центру, чуть сутулясь под весом походного рюкзака, пока ещё не наполненного даже до половины — Мори, который пересидел атаку в казематах Мафии, заставлял всех носить набор первой помощи, дабы свести к минимуму возможные травмы и ущерб от псевдо-радиации.       — Мало ли, что может произойти, — пожал он плечами, выслушивая недовольство Чуи на счёт веса "аптечки". — У человечества ранее не было шанса пережить ядерный апокалипсис, не говоря уже о сверхъестественном ядерном апокалипсисе. Не было людей, на ошибках которых мы бы сейчас могли учиться. Так что никто не знает, что именно может спасти тебе жизнь.       Дадзай тогда решил промолчать, решив не злить и так раздраженного Чую. Он понимал Огая и прислушивался к нему, который, не смотря на все их разногласия и распри до катастрофы, всё ещё оставался превосходным лидером и, что немаловажно, талантливым медиком. Он словно вновь оказался окружен своей родной стихией, — войной и болезнью, — когда вспышка способности затмила собой солнце. При взгляде на него, одетого в защитный костюм и противогаз, Дадзаю нередко мерещилось облачение средневекового чумного доктора. И Элис, более взрослая и серьёзная, одетая в чёрное платье с длинными рукавами и расшитое рюшами, поверх которого Мори собственноручно повязал белоснежный передник, выглядевшая рядом с медиком, как сестра милосердия, только усугубляла эту ассоциацию. Если не знать о всех потерях, которые потерпела Мафия из-за катастрофы, можно подумать, что ветеран Великой войны только выиграл от уничтожения мира, расхаживая среди пустынных улиц в поисках выживших и пропитания, словно они — покинутое им когда-то давно поле брани. Не смотря на то, что Огай никогда не участвовал в самих сражениях, всегда оставаясь в тылу, занимаясь раненными солдатами, в его жестах, походке, блестящем стратегическом уме было намного больше от командира, чем от полевого врача. Порой, когда он ещё был членом исполкома Мафии, Осаму ловил себя на мысли, что если бы не медицинские знания и навыки босса, которые он не раз испытывал на самом себе, то он ни за что бы не поверил, что Огай во времена Великой войны был всего лишь доктором.       В последний раз бросив взгляд на серое небо (в дымах забывшее, что голубо!), он наконец направился в сторону торгового центра.

***

      Осаму уже готовился возвращаться на базу, когда его внимание привлекли сваленные в углу подвального помещения-склада коробки. Ему было сложно разглядеть их цвет и надписи на маленьких ценниках, обозначающие, какой товар в них находился — всё таки в здание уже давно не подавалось электричество. Он подошёл к коробкам, ведомый своим любопытством, направляя на них свет своего фонарика. Коробки оказались красно-зелёного цвета, длинной примерно в человеческий рост (если учесть, что человек, о котором идёт речь — это Чуя). В выцветших иероглифах Дадзай прочёл «новогодняя искусственная ёлка» и в его голове, словно лампочка, зажглась озорная мысль: не притащить ли её на базу? Хоть рождество уже прошло, всё ещё можно было отпраздновать новый год, тем более что в нынешних условиях праздник был бы лучшим вариантом для того, чтобы поднять всем настроение.       Осаму поправил съехавшую лямку походного рюкзака, который еле закрылся из-за переполнявших его болезных мелочей, от консервных банок, за которыми он уже не в первый раз ходит в Варудо Пота, до пальчиковых батареек, проводов и канцелярских принадлежностей и уже было чуть присел, дабы обхватить по крепче коробку с новогодним сюрпризом, как раздался грохот и дверь на склад, перед которой была небольшая лестница, по которой и спустился Осаму, полетела на пол, сверкая в свете дадзаевского фонаря вмятиной от ноги. Железная дверь, которую сам Дадзай открывал не без некоторого усилия, пролетела несколько метров, будто совсем ничего не весила. От удивления он даже не вскрикнул, лишь рука, державшая фонарь, слегка дрогнула.       — 'Саму! — раздался крик из дверного проёма, где только что находилась дверь. — Скумбрия, ты здесь?       Выйдя из ступора, Дадзай перевёл свет фонарика в сторону дверного проёма и наткнулся на недовольное лицо в противогазе, обрамлённое волнистыми, ржавого цвета волосами. Чуя, засветившись красным светом, хорошо заметным в полутьме подвала, спрыгнул с лестницы, замедленно приземляясь прямо перед Дадзаем (который так никуда и не ушёл из угла подвала в метрах десяти от лестницы). Грубо схватив Осаму за ворот его расстёгнутого пуховика, он заставил его нагнуться, чтобы прямо в лицо высказать ему всё накопившееся:       — Тебе кто сказал до рассвета возвращаться, а? Хорошо хоть сказал, куда пошёл, а то пришлось бы по всему городу тебя искать! Ты чем думал вообще? Это тебе не из Мафии уйти и выжить, у нас тут чёртов апокалипсис, это опасно! — последнее слово он буквально прорычал Дадзаю в лицо, — А ты у нас единственный неуязвимый к этой дряни, если ты не заметил, мы не можем тебя потерять!       Чуя явно собирался что-то добавить, в воздухе повисло непроизнесённое уточнение «я не могу тебя потерять». Конечно, не может, не после всего, что произошло.       — Что это тут у тебя? — Накахара с опаской и любопытством кивнул на всё так же стоявшую рядом с Дадзаем коробку,       — Да так, — он неловко почесал затылок, наблюдая за тем, как Чуя пытается разглядеть плохо различимое название товара, указанное на маленьком ценнике. Выходило у него, откровенно говоря, плохо; противогаз и почти полная темнота ему в этом не помогали, — хотел немного поднять всем настроение, сюрприз сделать, а тут ворвался ты и…       — Это что, ёлка? — наконец отобрав у Осаму фонарик, он разобрал надпись, сообщающую о содержании коробки и теперь смотрел на напарника с недоверием. Но Дадзай знал Накахару достаточно давно чтобы точно разглядеть пляшущий на дне его голубых, совершенно нетипичных для японца глаз явные огоньки озорства и задора.       — Да ладно, а я и не знал! — фыркнул Дадзай, наблюдая, как собеседник недовольно закатил глаза, но решил промолчать — подобное непринуждённое поведение Осаму стало редкостью с момента катастрофы: хоть он и старался поддерживать свой образ беззаботного, но гениального маньяка суицидника, у него это выходило из рук плохо, маска то и дело трескалась и шла трещинами в невозможности удержаться на лице резко изменившегося детектива. — Я хотел её притащить на базу, поможешь?       — А то, ты её в любом случае не смог бы сам дотащить, силёнок не хватит, шпала.       После этих слов мафиози вновь засветился красным и без усилий слегка подкинул коробку ниже него самого всего на голову и обхватил её правой рукой, прижимая к пыльной ткани защитного костюма. Пока Чуя на него не смотрел, направившись к лестнице из подвала, Осаму позволил себе лёгкую улыбку. Их перепалки уже давно лишились всякого яда или злости, они были всего лишь тенью их старых ссор и споров, после которых Мори нередко приходилось накладывать Дадзаю гипс и наносить заживляющую мазь на ссадины и кровоподтёки, а Чуе назначать курсы успокоительных: в то время как Чуя превосходно умел наносить физические травмы самой разной тяжести, Осаму предпочитал, как он сам говорил, «работать языком», напоминая оппоненту о его внутренних переживаниях, вытаскивая самые потаённые мысли наружу, выворачивая их владельца наизнанку. Из битв не на жизнь, а на смерть их «противостояния» переросли в бытовые перебрасывания саркастичными замечаниями и старыми прозвищами, на которые никто из них уже давно не обижался. Для них обоих это было способом сохранить что-то родное и привычное в новом, умирающем мире, в котором им теперь приходилось выживать.

***

      Выйдя на морозный воздух, Дадзай поёжился, смотря в отдаляющуюся спину напарника. Он ускорил шаг, легко догоняя его, теперь идя слева от него — так у Чуи было меньше шансов «случайно» задеть его коробкой с ёлкой. Чуя, которому не составило труда догадаться, почему напарник вдруг решил пойти не с правой стороны, как делал обычно на протяжении долгих лет, лишь фыркнул, но ничего не предпринял. На деле, Накахара был далеко не таким тугодумом, каким мог показаться и далеко не всегда кидался на врагов с кулаками. Если бы он так делал, Мори бы вряд ли пустил его в кресло исполнителя Портовой Мафии в столь юном возрасте. Не стоит забывать, что он был немногим старше Дадзая, когда занял эту должность, над которой только Мори и ласточки, пролетавшие раньше над зданием Портовой Мафии.       Несомненно, он был холериком, был чуть более вспыльчивым, чем большинство, но он никогда не бросался на рожон, предварительно не рассмотрев другие варианты. Его способность несомненно влияла на его поведение и даже на характер, но Чуя не просто так проводил в казематах Мафии почти всё свободное от тренировок, миссий и собраний время, учась у наставника тому, как не сойти с ума от неутихающего шепота Бога разрушения, будь то Арахабаки или Гивр, живущего внутри,который без конца призывал освободить себя, выпустить наружу и позволить уничтожить всё сущее до последней мухи, которой не повезёт появиться на свет, по которому ходит Арахабаки.       Поль помогал ему всем, чем мог, делился всем опытом, который он накопил за годы своего существования. Он ждал Грядущий Шторм, сам не зная, какую форму ему суждено будет принять, но он прилагал все свои усилия, чтобы он принял вид бога разрушения, вырвавшегося из оков, в которые его заключил человек. Он не только помогал ему советами и наставлениями, на самом деле это было лишь малой частью их занятий. Их основой были, кто бы мог подумать, медитации. Если бы Осаму стало о них известно, думал Чуя, он несомненно тут же засмеял напарника, мол, наконец-то его бешеный пёсик начал медитировать, как Осаму ему нередко, в шутку, конечно, советовал.       Верлен, конечно же, не говорил ему, что Дадзаю стало известно о сути их занятий с самого первого дня. Тогда он, не обнаружив его в их общей квартире, пошёл его искать в подвалах мафии, без труда пройдя в обитель Верлена (в районе которой, к слову, сейчас располагалась их база) и обнаружил её хозяина за медитацией вместе со своим напарником. Поль тогда мягко наставил Чую, и эти слова надолго запомнились невольно подслушавшему Дадзаю: «Хоть монстр и живёт в твоей душе, но он никогда не станет её частью, если ты сам того не пожелаешь. Не загоняй его слишком глубоко, пытаясь защитить от него тех, кто тебе дорог». Говоря последнюю фразу, Верлен, сидящий на против дверного проёма без двери, в котором стоял Осаму, недвусмысленно зыркнул на него, призывая скорее ретироваться.       Придя два часа спустя в их общую квартиру, Чуя застал Дадзая за чтением — удивительно, что не «Руководства по самоубийству для чайников»! — увесистого тома по японской мифологии.       — Как ты вообще эту ёлку нашёл среди всего того хлама, который там валялся, — сказал Накахара, скорее размышляя в слух, нежели обращаясь к напарнику.       — Ну, знаешь, не все такие невнимательные, как ты, коротышка, — беззлобно ответил Осаму, закидывая руки за голову, — и вообще, странно удивляться найденной на складе ёлке, когда я раньше и не такое находил.       — Мы сейчас не в Мафии, Саму, нет смысла сравнивать.       Дадзая эти слова по-странному зацепили. Дело было то ли в коротком «Саму», которое от Чуи можно было услышать лишь в моменты особой опасности либо внезапных откровений, то ли в подчеркнуто безразличном тоне.       — Ну конечно, — хмыкнул он в ответ, мастерски скрывая своё замешательство, — Ведь мы сейчас не пытаемся выжить в условиях, в которых обычные люди мрут, как мухи. И мы совсем не вынуждены оплакивать тех, кому не повезло прятаться в подвалах Мафии или не быть сосудом бога.       Дадзай ещё давно, задолго до того, как жизнь его свела с подпольным врачом Мафии, узнал, что лучшая защита — это, несомненно, нападение. Но в редкие моменты, как сейчас, он ругал себя за то, что из горькой правды и правила это утверждение стало инстинктом. Он заметил, как за мутноватым пластиком противогаза Чуя слегка нахмурил брови, явно жалея о том, что он не вырвал Осаму язык ещё при первой встрече, перед пораженными лицами Мори и Артюра (хотя, под «поражёнными лицами» стоит понимать приподнятые брови у Рембо и тихое присвистывание у Мори, которые разняли бы их сразу же, как поняли, что Чуя собирался лишить преемника Мафии возможности и дальше пороть ту чушь, которую он нёс большую часть времени, стоило ему открыть рот). Но сейчас Накахара решил ограничится одним коротким:       — И тех, кому не повезло быть неуязвимым к этой дряни. Как иронично — если бы не противогаз, Чуя сейчас бы со злобой сплюнул на пол, — Тот, кто хочет умереть больше всего на свете снова не может это сделать.       Который попал в самую суть. Его напарник, не смотря на нецензурную брань и обычную немногословность, умел находить на редкость точные слова, всегда бьющие в болевые точки демонического вундеркинда. Но, как не странно, те каждый раз пробуждали в нём желание возразить, поспорить, переубедить, мол, нет, Чучу, ты ошибаешься, я совсем не такой, каким тебе кажусь. Как ни странно, ему было важно то, что Чуя о нём знал и думал. Точнее, ему было важно, чтобы ни одно живое существо не имело возможность заглянуть под маску, которую он привык носить с ранних лет. В этом нет ничего поэтичного, лишь суровая реальность жизни в Портовой Мафии — либо поддерживаешь образ бессердечной твари, либо тебя, убитого более сильными, хитрыми и изворотливыми конкурентами, выносят вперёд ногами. А конкурентов у Дадзая ещё в далёкие пятнадцать было не мало — желающих стать членом исполкома всегда было предостаточно.       Но с Чуей было по-другому. Он никогда не метил на его место, но при этом быстро обзавёлся своим собственным. Никогда не пытался серьёзно ему навредить после вступления в ряды Мафии, но и не боялся высказать своё мнение, в открытую критикуя и споря, чего не позволял себе никто, кроме, наверное, Огая да Коё (и то, последняя скорее предпочитала ждать, когда Дадзай сам поймёт свои ошибки, не встревая в этот процесс). Чуя никогда не пытался найти его слабые стороны, Осаму в этом был уверен, так как всегда замечал подобные попытки. Чуя будто всё знал заранее, будто никогда не слышал полу-слухи полу-легенды о правой руке босса, которые разлетались по бесконечным коридорам Мафии вслед за тихими, похожими на шорох шагами демонического вундеркинда. Будто не знал о выросшей в жестокости хладнокровной машине для убийств и заговоров. О неполноценном человеке с такой же неполноценной способностью, которой, не будь других эсперов, не было бы вовсе.       Он вёл себя так, словно был только Дадзай Осаму, худощавый парень с отросшими непослушными волосами и карими глазами, которому он придумывал нелепые прозвища и с которым пинался ногами под столом во время совещаний.       И Дадзаю это было в новинку. Мори, со всей его наставнической заботой, всегда ставил интересы Мафии выше его. Он ставил их и выше себя, но для Осаму это ничего не меняло. Не знавший никогда родительской любви, — о своей жизни до попадания к Огаю он предпочитал не вспоминать, — он пытался, не всегда осознанно, по-детски глупо её найти у наставника, который пытался её дать, неумело, по-своему, если не был занят работой. Но Дадзаю было мало.       Человеку, отвыкшему от ласки, нужно время, чтобы снова к ней привыкнуть. Дадзай ласку вовсе никогда не знал, и реагировал на неё либо сдержанной агрессией, либо беспомощной растерянностью. Если отбросить его напускной образ, то на Чую он реагировал почти всегда либо с уязвленной злостью, — мол, не нужны мне твои подачки и сочувствие, — либо с непониманием. Но Накахара этого как будто не замечал и не менял своё поведение. Поддерживал, когда считал нужным, держал едкие комментарии при себе, когда по еле заметным изменениям отмечал, что Дадзая лучше лишний раз не провоцировать, а то и так искалеченная психика может обзавестись новой трещиной. И Осаму к этому постепенно привык. Это не перестало его удивлять и вводить в ступор, но он перестал воспринимать проявления простого человеческого понимания и сочувствия в штыки, видя в них скрытую угрозу. Он далеко не сразу начал идти напарнику на встречу, на это понадобилось гораздо больше времени, но он хотя бы перестал отталкивать Чую.       Так было и сейчас. После его ухода из Мафии они с Чуей почти не виделись, не говоря уже об общении, которое появилось только после катастрофы, когда все выжившие были вынужденны объединиться. За последние восемь месяцев у них практически не было возможности нормально поговорить, было слишком много других, более важных забот, и от прогресса, к которому они с Чуей пришли около пяти лет назад, не осталось и следа. Но Чую, как сейчас оказалось, это совершенно не смущало, он был готов начинать всё заново ради него. Эта мысль отдалась чем-то тёплым у Осаму под рёбрами, что рассеяло его неприятные мысли и воспоминания.       — Ладно, — выдохнул он уже спокойнее. Осаму практически никогда не сдавался так быстро, всегда споря до последнего, что не могло не удивить Чу, но тот не подал виду, — Допустим, что сравнивать и правда нет смысла. Но что ты тогда мне предлагаешь? Забыть о том, кем я был до всего это, — он неопределённо обвёл пустынные окрестности рукой, — и начать всё с чистого листа? Как будто если Мафии нет то не будет и её исполнительного комитета. Мори, к примеру, уже нам не босс, но не перестал нами командовать.       — Ты и сам знаешь, что это плохое сравнение. Мори — лучший лидер и медик из всех нас. Или ты предлагаешь нам всем слушаться тебя? — он беззлобно, но с долей иронии, усмехается.       Дадзай на это неопределённо пожимает плечами, как бы говоря «ты сам это предложил, никто тебя за язык не тянул»       — Иди к чёрту, ’Саму.       Какое-то время они идут молча, каждый в своих мыслях, пока Накахара не нарушает тишину:       — По сравнению с Мафией, этот новый мир — просто курорт. Нет никаких враждебных организаций, с которыми нужно сражаться, нет подчинённых, которые готовы предать тебя в любой момент, лишь бы занять твоё место. У нас есть почти всё для комфортного выживания, надо только покопаться в развалинах и подвалах и — вуаля! — и консервы тебе, и, — он чуть потряс коробку, — ёлка! У нас даже есть достойная компания, в которой мы будем праздновать новый год, где никто, готов поклясться, не желает тебе ничего плохого. Если у тебя так и не получилось умереть, так попробуй хотя бы сейчас пожить, когда у тебя наконец есть такая возможность!       Осаму подобной речи, честно говоря, совсем не ожидал. Чуть погодя, он присвистнул и отшутился:       — Умеешь поддержать, Чучу, — он надеялся, что за раздражением от нелюбимой клички напарник не заметит, что его слова возымели должный эффект, который Осаму бы ни за что не признал открыто.       В этот момент в полу километре от них мелькнула голубая вспышка и раздался тигриный рык — это был Ацуши, который вышел на очередной обход с целью найти выживших. Накахара с Осаму переглянулись, в воздухе повис немой вопрос, но они решили не беспокоить Тигра, которого, по секрету, из всех возможных выживших интересовал лишь один. Проводя Накаджиму взглядом, Осаму перевёл его на небо и озвучил очевидное:       — Скоро совсем темно станет, надо поторопиться.       Чуя на это молча кивнул и, ускорив шаг, снова зашагал к базе. На миг остановившийся Дадзай чуть приподнял уголки губ — до полноценной улыбки этот жест недотягивал, — глядя в удаляющуюся спину. Он поспешил его догнать, снова идя в ногу с напарником и давним другом слева от него. А то, мало ли, в порыве тёплых чувств ещё и по-дружески ёлкой заденет, для профилактики хандры.

***

      Первое, что Дадзай увидел, открыв дверь на их базу, было уставшее и крайне недовольное лицо Мори. Он потёр переносицу, наверняка снова мучаясь от мигрени, но решил промолчать, чувствуя себя чересчур усталым для того, чтобы вступать в полемику со своим бывшим приемником. Он, всё так же не произнося ни слова, внимательно осмотрел пришедших (из-за спины Осаму выглядывал Чуя, которому он мешал пройти), задержав взгляд на коробке, на которую опирался Накахара и направился в сторону воображаемой гостиной, приглашая следовать за собой.       Элис, до этого выглядывавшая из-за спины Ринтаро, с любопытством рассматривала вошедших. Вид у них, должно быть, был ещё печальнее, чем обычно — Дадзай почти физически ощущал, как от пыли, пепла и грязи потяжелела его одежда, а когда он сгибал руки с локте, раздавался еле слышный скрип и треск тонкой корочки, покрывавшей его одежду. В прочем, Накахара выглядел не лучше — защитный костюм, чем-то напоминавший скафандр, потерял свой белый цвет и сейчас был бы практически не заметен на фоне такого же грязно серого неба. Осаму, чуть повозившись и стараясь не испачкаться ещё сильнее, стянул куртку и протянул её Элис. Та без слов её приняла и, что так и не перестало удивлять бывшего мафиози, не капризничая и не вредничая, унесла её в помещение, выделенное для грязных вещей и только принесённых припасов, которые особенно остро нуждались в чистке.       Чуя, отпихнув замешкавшегося напарника, ушёл за Мори. Осаму не оставалось ничего, кроме как со вздохом последовать за ним. Непривыкший к регулярным физическим нагрузкам в мирное время и совершенно забывший о них после попадания в Мерсо, Осаму тяжело давались длительные вылазки за продуктами и поиск выживших. Он пытался максимально снизить свою необходимость использовать какие-либо мышцы, кроме головного мозга всеми доступными ему способами: он делал чертежи и собирал из найденных обломков тележки и небольшие повозки, чтобы не приходилось носить найденное в руках и починил чудом не стёртый в пыль автомобиль, который случайно обнаружил на подземной парковке, где все остальные машины были погребены под обломками рухнувшего потолка. Но, разумеется, чаще всего он просто сваливал все поручения на Чую и совершенно не видел в этом чего-то плохого — он владеет способностью управлять гравитацией и хорошей выносливостью, которой он обязан годам тренировок. К тому же Осаму нередко выходил сухим из воды — достаточно было сказать напарнику, что Огай попросил передать ему поручение, и Чуя, не видя подвох, уходил работать. Бывшему боссу мафии не составило труда понять эту нехитрую схему и поспешил её пресечь, Но вместо того, чтобы рассказать Чуе об обмане (лишние переломы ему были не нужны), он стал просить Накахару передавать Осаму его поручения и следить за их выполнением. Поэтому если Дадзай отлынивал от своей работы, чуя всегда был рядом, чтобы помочь ему оплеухой или пинком под зад.       Пока Чуя снимал защитный костюм, Мори, предварительно натянув специальные перчатки, рассматривал коробку с новогодним сюрпризом на предмет малейшего подвоха или потенциальной угрозы. И так обычно осторожный Мори в последнее время был уж чересчур мнительным. Он бы и дальше исследовал упаковку с ёлкой, если бы его не отвлекла вошедшая в «гостиную» фигура, вставшая в дверном проёме, опершись на него плечом.       — Что это тут у вас? — задал вполне логичный вопрос Верлен, который, впрочем, совсем не выглядел заинтересованным. Хотя, казалось бы, после шести лет, которые он провёл практически не покидая казематы мафии в ожидании Бури, любое изменение в окружении вызывало бы удивление и интерес. Последнее чувство Поль не испытывал уже слишком давно.       — Осаму принёс нам немного новогоднего настроения, — не отрываясь от своего занятия, пояснил Мори,— если верить ценнику, то тут должна быть ёлка.       Верлен на последнем слове чуть встрепенулся. Было не совсем понятно, что его удивило больше: факт того, что среди мира постапокалипсиса удалось найти искусственную новогоднюю ёлки или тому, что она оказалась у них на базе. Хотя, учитывая, кто её сюда притащил, удивляться было нечему.       К этому времени Чуя уже снял защитный костюм вместе с противогазом и небрежно кинул весь комплект в сторону Дадзая, целясь, разумеется, ему прямо в лицо. Тот его без труда поймал и, сосредоточив способность в ладонях, от чего они засветились еле заметным голубым светом, хорошенько пропитал ею костюм, дабы уничтожить возможные остатки воздействия разрушительной способности. Он оставил костюм на чёрный кожаный диван, который пару месяцев назад попал на их базу тем же путём, что и ёлка — Дадзай нашёл его на заброшенном складе, а Накахара доставил на место. Верлен, видимо, окончательно заскучав, решил присоединиться к Мори, который, вооружившись скальпелем — канцелярские ножи он по прежнему игнорировал — разрезал скотч. Когда они, в четыре руки и при помощи контроля гравитации извлекли ёлку, разобранную на три неравных части, из плена картона и целлофана, Дадзай внезапно спохватился, воскликнув:       — Игрушки!       Три пары глаз уставились на него с некоторым замешательством, если, конечно, ту эмоцию, которую выражал взгляд Чуи, так и говорящий «какого чёрта??», можно было назвать замешательством. Осаму нетерпеливо цыкнул, слегка раздражаясь чужому непониманию, но совершенно им не удивляясь. Он поспешил пояснить:       — Мы же не поставим просто голую ёлку, её надо украсить!       К трём парам глаз добавилась четвёртая — в помещение вошёл Рампо, явно не ожидавший застать в гостиной два их главных ума и две их главных силы за сбором искусственной новогодней ёлки. Услышав только последнее дадзаевское восклицание, он резонно заметил:       — Чем предлагаешь её украшать? Пустыми консервными банками?       — А вместо мишуры мы посыплем её пеплом, — мрачно заметил Накахара, перестав сверлить Дадзая взглядом. Ему было досадно, что он не подумал об этом раньше и не поискал ёлочные игрушки на том складе. И он явно был не рад тому, что Осаму не сказал про игрушки раньше — Чуя, наученный опытом, уже давно не верил во внезапные озарения, которые снисходили на его напарника. Обычно Дадзай просто не рассказывал о большей части своих мыслей до подходящего, по его мнению (которое с завидной частотой не совпадало с мнением окружающих), момента. В подобных случаях, как решил для себя Чуя ещё в далёкие шестнадцать, лучшее, что можно сделать — это попробовать понять, почему Дадзай посчитал нужным промолчать о своих мыслях ранее и почему он решил сказать об этом сейчас. —Рассказывай давай, скумбрия, что ты там придумал.       В ответ Дадзай лишь загадочно улыбнулся одной их тех улыбок, после которых обычно следует как минимум взрыв, а как максимум — катастрофа планетарного масштаба. Не меняясь в лице, он полез в рюкзак, который он, войдя, поставил рядом с диваном и извлёк из него, — какая неожиданность! — моток свёрнутой гирлянды. Он с глухим звуком положил его на диван и, не обращая внимания на слегка не ожидавшие такого поворота взгляды, полез обратно в рюкзак. Следующими на диване оказались около двадцати ёлочных шаров красного и золотого цветов.       — Я нашёл их до ёлки, — пояснил Дадзай, вставая с корточек, — думал, мы сможем украсить базу гирляндой и повесить кое-где шарики, а то даже на меня эти серые стены уже давят, не говоря об остальных, — заметил он, нервно хихикнув. Ему было неловко признавать, что несмотря на всё то время, что он провёл среди этих бетонных сводов, они ещё никогда его так не угнетали, как сейчас. За время, проведённое в агентстве, он сильно размяк, отвык от окружающей его с ранних лет жестокости.       — Что же, это отвечает на твой вопрос, Чуя, — с лёгкой улыбкой сказал Мори, провожая взглядом красный шарик, закатывающийся под диван.       — Теперь осталось только повесить всё это, — подытожил Поль, наклоняясь и кладя подсвеченную красным ладонь на пол. Пара упавших на пол ёлочных игрушек, охваченная золотистым свечением, встрепенулась и, пролетев через всю «гостиную» — совершенно случайно чуть не врезавшись в Дадзая, который в последний момент отпрыгнул в сторону — аккуратно зацепилась за чуть помятые от долгого нахождения в коробке ветки.       Следующим к процессу украшения присоединился Рампо, который стал разматывать гирлянду. К счастью, та работала на батарейках, которых у них было предостаточно, благодаря постоянным вылазкам. Пока Накахара ходил за ними на их импровизированный склад в соседнее помещение, Осаму позволил себе искреннюю улыбку — не ядовитый оскал, не едкую ухмылку, а именно улыбку — и тихий вздох. Впервые с начала апокалипсиса его отпустили тревога и волнение. Он заново учился наслаждаться моментом, абстрагировавшись от происходящего в мире хаоса. Он находился среди дорогих людей, которые сейчас обсуждали всякие отвлечённые мелочи, наряжая ёлку. И Дадзаю в этом виделось счастье.