А ты мне снишься до сих пор...

Очередная ночь встречала своей прохладой. Луна, бегущая по глади воды оставляла свой след, забиралась в окна, тревожила одинокую душу. Ветер лениво развивал плащ и его обладатель, укутавшись посильнее, смотрел вдаль. Волосы цвета серебра слабо, словно дрожа, колыхались под этими потоками прохлады. Также содрогалось и тело вечно молодого полубога. Утратив свои силы он не утратил своей бессмертности и предрасположенности к огненной магии, однако, был ли в этом смысл? Магия стала не лучше рядового волшебника школы огня, а бессмертие не подразумевало под собой неприкосновенность или повышенную выживаемость. Лишь длинная жизнь в молодом теле. Однако и это не приносило радости сыну самого огня. Его личные искры в глазах угасли уже слишком давно. Несколько столетий тому назад. Тогда же угасли и надежды и наступила исступлённая боль, что магмой растекалась по ослабевшему телу. Почему-то в книгах об этом не писали. Почему-то то, что он чувствовал, ему нравилось. Казалось, это заставляло его дышать. Это, а не огонь в груди из которого он и был создан. Казалось, что ничто больше не сможет принести такую боль и с ней же волю к ещё одному вдоху. Такому обжигающе холодному, когда он втягивал в себя воздух и такому приятно горячему, на каждом выдохе. Казалось, что ничего не могло так сильно держать его на ровных ногах, как одно имя. Одно видение, что преследовало его каждую ночь. — А ты мне снишься до сих пор… — сдавленно со вздохом вырвался шёпот наружу. Сипло, жалко… Если бы это услышал кто-то из Них… Если бы это услышал Воланд… Но нет, он бы не пережил того, что кто-то сможет увидеть его таким уязвимым. Подавленным, рассыпающимся на части, чтобы собраться при каждом следующем вдохе. Чтобы рассыпаться опять. Заметив на периферии тень чёрных крыльев, повернулся. Он знал, что никого не увидит. Не увидит Его. Он… Но он продолжал стоять на балконе, надеясь, что вот, уже сейчас, он увидит силуэт, почувствует ветер и прямо перед ним на балконе окажется Он. Как в старые добрые, когда они пытались найти способ спасти эту чёртову обманку вместо древа. Как тогда, когда он вёл себя эгоцентрично, так, как должен себя вести настоящий повелитель Преисподней. Когда… Оступившись, полубог лишь сел на мраморный пол, содрогаясь. Каждое воспоминание о Нём дарило боль, каждый сон о Нём был ушатом холодной воды. Ледяной стужей… И он, задыхаясь под ледниками в самом холодном океане лишь цеплялся за этот образ, сидящего на балюстраде. Полубог цеплялся пальцами за свою трость, всхлипывая и надеясь — сетуя на свою судьбу — Он прийдёт и сделает всё, чтобы спасти его. Спасти от одиночества, от одиноких ночей. Сделать то, что делал когда-то. Казалось, даже тысячелетия не смогут изменить то, что сейчас, подняв замыленный слезами взгляд он видит размытый силуэт. И это видение в который раз за эти нескончаемые годы заставляют вскочить и попытаться схватить того, что растворяется как только его пытаются поймать. Тот, кто зачем-то, черти его дери, пошёл за Джодахом в тот треклятый разрыв пространства. Оставляя всех их ни с чем. Оставляя его сейчас, вжатого в пустую балюстраду одного. — Ну что за вздор… — хрипло выдохнул полубог. — Ло, чёрт тебя дери, Лололошка… Как ты посмел оставить меня! Меня! — всхлипывая, вскрикнул он, — Разве ты не хотел быть рядом?! Разве ты не приходил ночами?! Разве ты не пытался поговорить даже тогда, когда я поджигал тебя просто за то, что ты вошёл ко мне?! Стукнув аристократично-слабой рукой по камню, шумно вдохнул побольше воздуха в грудь. Обжигающе холодного, состоящего — он был уверен — из множества ледяных шипов. Такого же обжигающего как все те дни поиска, гнева, отрицания, торга… Принятия не было. Не у него. Может другие и смирились и приняли, но не он. Не тот, кто чувствовал, как под дорогими одеждами рождался огненный росток, разливая лаву до самых кончиков пальцев. Не тот, кто чувствовал, как от каждого взгляда появляется стебель и бутон, связывая полубога по рукам и ногам, что были силы только огрызаться. Не тот, кто постепенно раскрывался, показывая длинные лепестки огненной демонической лилии, что ядом отравляла каждую клеточку его организма. Не тот, кто чувствовал, как орхидея перестаёт жалить лишь рядом с этим невозможным смертным… Не тот, кто не успел рассказать о том, что весь он цветёт лишь для него. Он просто не мог, выторговывая у мозга сладкую ложь. Лололошка жив, просто… Спит. Просто нужно время и он вернётся. Он останется рядом. И тогда, возможно, сковавший его самого, полубога огненного мира, лёд даст трещину и застывший мир вновь оживёт, хлынув словно реки лавы. И что когда-нибудь, демоническая алая лилия перестанет жалить душу холодом и начнёт лишь источать приятное тепло. Как и положено этим цветкам. Но, сейчас он лишь стоял на балконе, тупо глядя на лунную дорогу и размышляя над тем, как же романтично было бы танцевать под светом луны.

***

Все, кто был ему так или иначе дорог, покинули его. Кто-то отвернулся, кто-то умер, кто-то никогда и дел иметь не хотел. Кто-то пропал, а кого-то заточили посмертно. Абисса и Зефирион, его, — он уже не скрывает этого от себя, — близкие друзья заточены в тюрьму времени без сил, в отместку за их поступки. Эола мертва, расплачиваясь за свою доброту и недальновидность… А он… Люциус сидел в большом старом кресле, отпивая до невозможности горячий и горький напиток. А он сам прозябает в своих мыслях, влюбившись в того, кто умер ушёл и расплачиваясь за свои поступки, съедаемый своими мыслями. Ему не нужен белый потолок. Ему не нужна извечная тишина или Смотрящий. Он сам с лёгкостью справился с этой задачей, оставив себе лишь вечность в замке, череп своей излюбленной змеи и добровольную нелюдимость и отшельничество. Надоев даже Воланду, похороненный в своих собственных снах, застывший в ледяном царстве ещё тогда, когда “жалкий смертный” покинул этот мир. Люциус это понимает. Люциус не против. Он любит его… А его нет. Уже нет.