Таймофон

      Когда весть о смерти Лиссы доходит до него, он чувствует не шок, не ярость, даже не ненависть.              Пустоту. Что-то внутри него, тяжелое, скрепляющее его с этой параллелью, будто цепью, обрывается. Тишина оглушает его и сопровождает вплоть до Северной башни.       Там тоже – тишина. Открытое окно, в которое бьет ураганный ветер, заставляя створки биться подобно загнанному сердцу. Будто отбивают ритм за него, замершего в своем тихом, бездонном горе. Горит камин, трескаются угли. Будто ничего не поменялось в этом пропитанном ужасом дне. Будто ничего не поменялось за эту неделю. Время не щадило никого – этот урок он давно усвоил, но в этот раз все было иначе.       Все было, блять, неправильно. Настолько неправильно, что воротило душу. Хотелось проблеваться чернотой, забыться сном, забыться алкоголем, забыться чем угодно, лишь бы не помнить и не понимать.       Нежелание принимать действительность душило его похлеще любой удавки, выбивало из легких воздух, прижимало к мягкому, тяжелому креслу тонной чего-то липкого.              Его мрачный вид пугал услужливых невидимых фей по прибытию. Пугал он и Миракла. Миракла вообще пришлось выставлять за дверь с каким-то рьяным усилием, едва ли не мальчишескими пинками, а затем чаровать над окном, потому что он лез с упорством тупого дурня и пытался вытянуть Нортона из этой бездны за уши. Будто он понимал – а он понимал, черт его побери, понимал лучше многих. Феликс рос без матери.       На столе стояла очередная опустошенная бутылка. Очередная из ряда многих. Алкоголь не помогал вовсе – любая мысль о Лиссе его вытрезвляла подобно тому, как если бы Нортона засунули в прорубь. И морозило его так, и колотило так, словно он не устраивал кузнеческую жаровню из своего камина. Виноват, конечно, ледяной морской воздух.       Он проигнорировал письмо Нерейвы. Проигнорировал и то, как она заявилась в Черновод. Проигнорировал «новую» Белую Королеву, чертову Диару Дэлш.       Будто кто-то мог сравниться с ней, стоить хотя бы ногтя на ее мизинце. Об этом даже слышать было смешно.       Брякнул таймофон. Нортон дернулся, как ошпаренный, в кресле, и поднял тяжелый, затуманенный взгляд на каминную полку. Оттуда смотрела Лисса.       Он прикрыл глаза, не подавляя судорожный вздох. Помассировал переносицу, и уставился на рамку с фотографией снова.       Было четыре часа, отметил он где-то на задворках пьяного сознания. Опрокинул остатки чего-то грубого, не менее сорока градусов уж точно, внутрь и уставился снова, будто желал, что Лисса оживет с маленькой часограммы и подойдет, разрушит этот кошмар одним своим присутствием.       Но Лиссы не было – только ее улыбающаяся часограмма. Белое платье, рыжина волос, пронзительный до мурашек взгляд, от которого у него всегда подлетал до высоты неба пульс, и никакой короны. Она тут, кажется, еще не стала правительницей фей. Вечно невыносимо огненно-рыжая и вечно молодая Королева. Пламя, заточенное в женщину, в это ослепительно белое платье.       Он был тупым эгоистом – пора бы это уже признать. Высокомерным уродом, не желающим внять аргументам, вспыльчивым придурком… Вина поглощала его, парализуя. Стыла в венах кровь, холод пробирался к окаменевшему сердцу. Молчаливая ненависть била какой-то тупой болью в затылок, выхлестывала кнутом гневливость, выгрызала путь куда-то внутрь черепа.       Черная Королева устроит ужин в честь Лиссы. Мать.       Хлопнула пробка, и он отвлекся на то, чтобы отпить очередную порцию горячительного в самой неаристократической манере – из горла, глотая так, будто то был нектар амброзии, сжигающий смертных.       Там вообще никого не должно было быть, кроме него самого, Нерейвы и Василисы.       Василисы.       Нортон взъерошил себе волосы. Тошнота подбиралась к горлу, и он тяжело вздохнул. Горели щеки и лоб. У него было трое детей, двое из которых сейчас находятся в Черноводе и нуждаются в его внимании, а он просто вылакивается до состояния невменяемости, чтобы хоть как-то отплеваться от нарастающего чувства отчаяния.       Эгоист, отвратительный муж и отец. Таков был его диагноз, усугублявшийся осознанием последних слов, которые слышала его Королева.       Мортинова была скользкой сукой, этого не отнять. Она обожала его и ненавидела Лиссу.       Фотография плавно перетекла на стол, маленький светильник – чудо часодейной магии – завис над ним. Лисса смотрела на него с лучистой улыбкой и все тем же пронзительным взглядом, будто хотела втянуть душу к себе.              Он был бы не против.       Сон, точнее, полузабытье, настигло его как-то неожиданно. Там не было ничего, кроме Лиссы. Возможно, его тело просто выбросило его дух за свои пределы, не вынося горя, оставляя скорбеть только душу. Душа плакала.       Его глаза, кажется, тоже.       Впредь он прячет часограмму во внутренний карман камзола.

      ***

      Диара смотрит на него как на кусок дерьма, когда он заявляется к ней с молчаливой просьбой. В целом, она права.       Шкатулка с жемчугом отправилась в хранилище часолиста, в далекий угол личного уголка к другим камням, куда он практически не заглядывал сам. Понадежнее, подальше, спрятать оставшееся.       Он был одержим.

      ***

      Хуже того, что Василиса стала ученицей Астрагора, было только слова о том, что она изменила его судьбу. Нортон почувствовал, как его рывок останавливает Миракл, а мать что-то шепчет. Ее слова не доходят до его ушей.       Василиса.       Василиса.       Василиса.       Святые часы апостолов, что же ты наделала. Эти слова практически уничтожают его до конца, испепеляют, вываливают давешний страх и заледеневший гнев.       Он не отдаст Василису. Он ни за что не отдаст Василису.       Но что такое его жизнь против тысячелетия?       Боль пронзает грудь, когда он видит свою девочку. Видит замершего во времени мальчишку, окаменевшего также, как его родители. Нортон хрипит, и в этом хрипе – злость и какое-то страшное отчаяние.       Страшно потерять не столько себя, сколько Василису.       Впрочем, Время и Судьба ироничны и куда злее его самого. Он не застает триумф Астрагора, а вот момент его развоплощения – да.       Не по царю корона. Старый ублюдок.              Мешанина из вспышек часодейства мешает ему здраво мыслить, и лишь Миракл выдергивает его из этого состояния. Ненадолго, и Нортон видит в его глазах беспокойство и ту весомую каплю ужаса. Смотрел как на мертвого. Впрочем, ему и вправду недолго осталось...              Другая параллель. Дейла, Нортон, Николь… Нира.              Эта храбрая девочка пожертвовала своей судьбой ради неродившегося ребенка и его самого, и он в этот миг осознал какой-то новый уровень своей ублюдочности по отношению к этой девочке. К дочери.              У Нортона прихватило от боли в сердце, и он не знал, боль эта физическая или иного порядка.       Просто было больно. По-живому больно, будто он сам на миг стал живее всех живых.              - Огнежар, - и направленная на него часовая стрела.              Василиса настолько похожа на мать, что на тот миг, когда она вершила судьбоносное зачасование, ему кажется, что это Лисса пришла забрать его к себе на тот свет. Это было секундным облегчением.

***

             С Нирой просто. Нира не перечит, Нира ласковая, Нира красивая. Нортон ее любит. Она мать его троих детей: Нортона, Дейлы, малютки Николь. Нортон покупает ей платья, дарит шелка, холит и лелеет. Он дарит ей комплекты из жемчуга, вплетает в волосы сам, и тот сияет на солнце, подкрашивая вытащенный откуда-то из недр каштановых волос проблеск знакомой рыжины.              Почему-то у него в эти мгновения заходится от непонятной тоски сердце, и он не может найти этому причин. Но солнечных дней все больше, и он не отказывает себе в удовольствии смотреть на Ниру, купающейся в теплых летних лучах. Платье идет ее глазам, почти слепит белизной и тонкостью работы, а жемчуг похож на росу в редких огненных всполохах, которая меркнет, как только солнце исчезает за тучей.              Нортон рад видеть ее улыбку, но сердце у него до сих пор заходится.

***

             Когда его принимают в Зодчий Круг на полставки обратно, к нему возвращаются воспоминания, и он не сказать, что в восторге от этого.              Теперь он понимает свою стремление дарить Нире жемчуг и выводить ее прогуляться под солнцем. Теперь он понимает, почему она так прекрасно выглядит в белых нарядах, почему ее волосы рассыпаются волной по плечам.              Лисса.              Блять.                    Нортону больно и плохо, и его жена не совсем понимает, почему ее муж периодически пропадает с Мираклом.              Не сказать, что она хотела бы знать причины. Возможно, она не была волшебницей, но некоторая доля прославленной женской интуиции у нее была.              В конце концов, Нортон имел право на секреты. Нортон был ей за это благодарен.              Нортон не был счастлив, но у него было четверо детей и прекрасная жена. Нортон был рад.

***

             Василиса со временем все больше походила на свою мать.              Жесты. Мимика. Прищур синих глаз. Разве что камни не разбрасывала. И эмоции у нее были написаны на лице, как у Лиссы. Даже во вкусе одежды они были слишком похожи.              Пугающее сходство, когда матери в ее жизни толком и не было.              Это вызывает у него глухую тоску, колет куда-то в глубину сердца. Давние ошибки, старые шрамы. Все это ноет, когда неправильно ляжешь или повернешься.              Ее двадцать первый день рождения вызывает у него желание подарить что-то особенное. Что-то, от чего ему бы самому стоило отказаться.              Часодейное чудо то, что жемчуг, горсть особых камней и часограмма сохранились у него. Не иначе как подарок Эфларуса, который он должен преподнести Василисе.              Василиса достойна лучшего, как и все его дети.              Но подарок он сделает ей особенный.              Он больше не рядит Ниру в жемчуг и не одаривает ее белым, но дарит ей глубокий зеленый и комплект украшений из изумрудов. Дарит ей лучшие рестораны, наводит романтику. Не равняет ее Лиссе, потому что Нира – не Лисса. Нира – другая женщина. Понимающая и не вклинивающаяся в эту часть его души, за что он благодарен.              А Василисе…              Василисе он подарит нечто особенное.              Серьги, кольцо и часограмма. Алмазы, жемчуг и воспоминания. Он потратил уйму времени, просматривая кучу эфларских и остальских каталогов в попытке подобрать что-то.              Что-то, что могло бы хоть отчасти восполнить утрату. Отец, плохой, у нее есть. Матери нет.              В конце концов, он останавливается на чем-то простом, изящном и безумно дорогом.              Сам разрабатывает дизайн, сам обрабатывает и собирает комплект, перепробовав, наверное, больше пятисот эскизов в поисках лучшего сочетания.              Браслет из розоватых жемчужин, простое кольцо с молочными и алмазом посередине. Ассиметричные серьги. Часограмма.              Василиса плачет, когда распаковывает подарок. Плачет, потому что ей тоже было больно. Потому что у нее не осталось воспоминаний. Янтарии в этом случае бессильны, ведь их создают в моменте.              Василиса плачет, потому что обретает любовь отца. Нортон роняет слезу, потому что его, наконец, отпускает.                    Он все еще тоскует по Лиссе, но он рад. У него четверо детей и прекрасная жена. Три премилых дочери и сын.              Он не ищет встреч, не ищет информацию, не ловит слов с уст Нерейвы про Лиссу. Он смиряется.       Он давным-давно потерял Королеву. Но у него все еще оставалась Принцесса.