holidays

В Инадзуме редко бывала хорошая погода, особенно это проявлялось в зимнее время, когда снег без конца сыпет крупными хлопьями, устилая дороги белым ковром, и не дает разглядеть небо за хмурыми тучами. Но для Скарамуччи солнце тут светило всегда. Даже декабрьским вечером, когда не осталось и намека на теплые лучи. Наконец выбравшись из кишащего людьми аэропорта, первым он видит не парковку и даже не затянутое небо, а белоснежную копну выжженных краской волос и мягкую улыбку. А вот и солнце. Не важно, сколько времени они не виделись, их с Казухой дружба никуда не исчезала. Как только замечает его, Каэдехара раскрывает руки для объятий, и Мучча с нетерпением, присущим детям, ныряет в них, бросив кладь на полпути. От Казухи привычно пахло чистой одеждой и домом. Принадлежащий только ему запах чего-то теплого и родного, который Скарамучче нравился с детства. Они не обменивались приветствиями — слишком устали, чтобы говорить. Просто стоять так, почти засыпая, было красноречивее любых слов. Скарамучча каждый раз удивлялся тому, насколько сильно он, оказывается, скучал по Казухе. В Сумеру у него учеба, не самая любимая и не самая высокооплачиваемая работа, которую он менял как перчатки, каждый раз находя оправдания для увольнения в духе «там цвет стен дурацкий был, бесил страшно». В Сумеру у него были новые друзья и какие-никакие перспективы. А вот хотел ли он всего этого — это уже другой вопрос. Мучча жил так уже больше четырех лет, но каждый год неизменно возвращался проведать старого друга. Их пути разминулись после окончания старших классов, но расстояние не могло поделить на ноль многолетнюю дружбу. Какой бы хорошей матерью не была Буер, отнимать у него самое ценное было слишком жестоко. — Я так ужасно по тебе соскучился. Не было нужды произносить это вслух — Скарамучча все понял по тому, с какой силой Казуха сжимал его руками, но табун мурашек на всякий случай пробежал по спине. — Я больше. — Вредина. Скарамучча прикрыл глаза и растянул в улыбке губы. Он только приехал, а мысли об отъезде уже неприятно щекотали изнутри, подгоняя к белкам непрошенные слезы. Он хотел бы остаться в этих объятиях до конца своих дней. Не хотел взрослеть, не хотел перемен, не хотел ничего, кроме Казухи. Скарамучче было всего двадцать три, и в жизни он понял только одно — ему плохо везде, где нет Каэдехары. Даже смешной рыжий одногруппник не смог стать заменой. Он не умел говорить так же спокойно, мягко смеяться и увлеченно слушать его редкие истории. Чайлд не умел готовить морковный пирог и совсем-совсем не любил длительные объятия. — Сперва за кофе в «Таверну», а потом домой открывать подарки? — Казуха снова подал голос и Скарамучча не знал, чего хотел больше — чтобы тот замолчал и обнимал его тут до обморожения, или продолжал, пока челюсть не станет ватной от разговоров, потому что говор Казухи был схож с мурлыканьем. Нахватался от своего старого кота! — Там же все на вкус, как моча, — Скарамучча нехотя отнял голову от его плеча. — И с чего ты взял, что я привез тебе подарок. — Ты не мог не, — вот же проницательный жук. — Всегда ты так. — Как? — Делаешь вид, что злой, — Казуха всезнающе улыбнулся. — Здесь нет твоих новых крутых друзей, можешь перестать скрывать, какой ты на самом деле ручной. — Да, давай сперва заедем за кофе, — Скарамучча шустро отстранился, начиная увлеченно поправлять манжеты дутой куртки. Он физически чувствовал, насколько сильно горели его уши, но скорее умрет, чем признает, что всему виной вовсе не морозный ветер. Казуха рассмеялся, щелкая его по носу и подцепил сперва чемодан, а затем ледяную руку, потянув в сторону старенького серого опеля. Кофе в «Таверне» и правда отвратный. *** После кофе оставшиеся часы до конца дня они проводят в доме Казухи. Так начинается привычное им затворничество. — У тебя дома пахнет, как в аптеке. — Это из-за чабреца. — Казуха, тебе всего двадцать три, на кой тебе коллекционировать травы? — Они для чая! Второй день проходит лениво. Они валяются на диване, играя в приставку и потягивают липовый чай. — Давай откроем подарки сейчас. — Разве сегодня тридцать первое декабря? — Двадцать девятое, но разве это важно? Давай сейчас, я умираю от предвкушения. Скарамучча смотрит на него, делая вид, что собирается предать свои принципы. Как жаль. Казухе очень не повезло иметь в друзьях вредину. — Не-а. Третий день похож на предыдущий, только теперь они не отвлекаются на игру. У Скарамуччи было настроение жаловаться, и он не сдерживал себя в выражениях. — Хейзо залупился и не пошел с нами только потому, что Чайлд казался ему подозрительным. Он на полном серьезе считает, что этот рыжий балбес способен на выжигание глазных яблок раскаленным железом. — А он способен? — Вполне. На четвертый день они решают выбраться на прогулку. Скарамучча молчит о том, что его самолет отправляется сегодняшней ночью в половине первого. Инадзума являлась небольшим прибрежным городком, но даже летом туристов здесь днем с огнем не сыскать. Из-за перманентных гроз около домика спасателей на пляжах менялись только черные и красные флажки. Даже самые отчаянные не осмеливались лезть в воду. Зимой ситуация с погодой не выглядела лучше, но снег на фоне ярких огней и украшенных к рождественским праздникам улиц делал город похожим на сказку. Они решают оставить машину на одной из бесплатных парковок, чтобы прогуляться до кафе пешком. Путь лежал через ярмарку. В центре царящего ажиотажа стояла огромная, высотой с пятиэтажный дом, конструкция в форме елочного шара. Железные балки были обернуты гирляндами, а внутри с горящими глазами сновали дети. Дальше Скарамучча развидел сомнительную группу людей: они водили хоровод под вой аккордеона и что-то вразнобой пели. Отовсюду пахло глинтвейном и вафлями. Они шли под руку, согревая бока друг друга, и Скарамуччу это смущало даже больше чужого воодушевления. Щеки Казухи были красными от мороза, а улыбка широкой. И без того яркие радужки сейчас искрились, отражая сотни огоньков. Скарамучча сглотнул. Казуха. Боже, как же безнадежно Мучча был в него по уши. Даже спустя такое количество времени чувства брызжали, словно ему все еще пятнадцать и он переживает свою первую любовь. Каждый раз ему казалось, что уже все успокоилось, устаканилось и осталась только дружеская тоска, но стоит ему увидеть Казуху вновь, как все те остывшие под гнетом плотного графика чувства начинали бурлить по новой. И Скарамучча беспомощен перед этим. Казуха всегда был особенным другом, но, как ни прискорбно, дальше длительных (как для друзей) объятий и поцелуев в лоб для проверки температуры (градусник имелся, но, господи, Скарамучча готов был сломать все, лишь бы Казуха прижимался к нему губами раз за разом) тактильность не заходила. И даже от такого его бледнющая кожа покрывалась пятнами, а внутренний голос срывался на писк. Ему было двадцать три по паспорту, но Скарамучча никогда не вешал цифрам ярлыки и не собирался соответствовать чужим. В душе он всегда был и будет неловким пубертатником, умело скрывающим это за внешней раздраженностью. На его образ принцессы осуждения только Казуха не велся. — Открылось новое антикафе «Кошкин хвост», сегодня действует скидка для парочек, ждем вас! — маленькая девочка с пастельно-розовыми волосами пропала из поля зрения так же быстро, как появилась, теряясь в гуще толпы, и оставила после себя только флаер. — Что за кафе? — Без понятия, — Казуха принялся разглядывать разноцветную бумажку. — Тут расписание на неделю: скидки для пожилых по понедельникам, в среду для малышни с родителями, по пятницам для подростков. По воскресеньям для пар. — Умно придумали, как себе клиентуру нажить. — Брось, это лучше заманивания людей обнаженным женским телом, — Казуха большим пальцем указал на стенд около палатки с глинтвейном. То была картонная женщина, прикрывающая грудь большими вишнями, а подол ее платья едва скрывал причинные места. Скарамучча пораженно вздохнул. — Может, это знак? Сама Вселенная говорит нам послать к черту «Таверну» и традицию обмывать твой приезд невкусным тыквенным латте. Минус тридцать процентов, Скара! Мы должны туда сходить. — Как хочешь, — Скарамучча пожал плечами. Ему было плевать, как проводить время, лишь бы вместе. И, возможно, это будет последний раз, когда они тусят, как друзья, потому что Мучча был решительно настроен рассказать о своем неравнодушии Казухе. Они были недопарой и передрузьями в куче, и это не давало ему спокойно жить. Конечно, был вариант, где Казуха отправит его взашей, но вероятность мизерна. Каэдехара стоял, странно улыбаясь от уха до уха, и Скарамучча, хоть убей, не мог понять, в чем дело. А потом его стукнуло озарением. Скидка действовала только для пар. Он и Казуха парой не были, но та крошка, видимо, посчитала иначе. Кончики ушей покраснели, но теперь Скарамучча был не один лодке, потому что Казуха оказался смущен не меньше. — Станешь моим парнем на этот вечер? Хоть до конца жизни. — Придурок, они же пронюхают, что мы не встречаемся, — еще немного и от напряжения пар из ушей пойдет. — Значит нам придется постараться их убедить, — Казуха потянул его за запястье в нужную сторону. — Пошли! — Эй, я не соглашался! Им удалось одурачить девушку за кассой без особых усилий. Достаточно было продолжать держаться за руки. Но Казуха решил глубже вжиться в роль для правдоподобности. Стоя в очереди в ожидании пока сонная бариста закончит с людьми перед ними, он демонстративно начал поправлять шарф Скарамуччи. И ладно так, может шарф действительно задрался и выглядел нелепо, но последовавший после короткий чмок в нос был вовсе не обязательным, так еще и разом отнял у Скарамуччи добрую часть жизни. Грея руки о пузатую чашку кофе, он прятал за ней все еще красные щеки и недобро поглядывал в сторону Казухи. — И это того стоило? — Меньше пили меня взглядом и больше пей. Кофе тут намного вкуснее. А еще есть настолки. Хочешь поиграть в монополию? — В прошлый раз это закончилось ссорой с Эи. Казуха расхохотался. То была абсурдная, но от того не менее смешная ситуация. Когда Скарамучча приезжал в прошлом году, Рождество они праздновали в компании общей подруги Эи и ее девушки Яэ, расчехлив настольные игры и белое сухое. Казухе в тот раз конкретно так не везло: игровой валюты было совсем мало, его фишка постоянно попадала в «тюрьму» и пропускала ходы. Чтобы хоть как-то разгладить расстроенную морщинку между бровей Каэдехары, Скарамучча подкладывал деньги из своей стопки и покупал для него филиалы. Эи начала возникать, якобы это против правил, и оно действительно так, но кто всерьез будет устраивать драку за бумажки и фишки? Скарамучча недооценил степень ее настроя бороться за справедливую игру и очень обиделся, когда девушка смела с игрового поля все, что они успели разложить за почти три часа игры, поскольку он отказался прекращать красть деньги из банка для Казухи. — К тому же вдвоем играть скучно. — И что ты предлагаешь? — Заказать «четыре сыра» и устроить парад просмотра Гарри Поттера. — Фу, нет, уже в печени сидит. — Тогда Пиратов Карибского моря? — Та же херня. — Как Капитан Джек Спарроу может надоесть! Казуха, твоя подруга — пират. Как у тебя язык повернулся сказать, что эти легенды тебе надоели? — Успокойся, — готовность Скарамуччи защищать фильмы как собственное детище вызвала у Казухи мягкий смех. — Бэй повязку носит потому что протез кажется ей жутким, а не потому что закос под пирата делает. — В любом случае выбор у тебя невелик, — Скарамучча деловито закинул ногу на ногу. — Выбирай: Черная Жемчужина или Хогвартс. — Хорошо, посмотрим пиратов, но только первую и третью часть. Вторую так часто крутили по телику, что уже наизусть помню. Скарамучча победно хлопнул в ладоши. — Люблю тебя! — занавес. Осознав, что ляпнул, он тут же округлил глаза в испуге и со скрипом повернул голову к Казухе. Тот шокированным не выглядел, только головой неодобрительно качал, отпивая кофе, но лезущая улыбка выдавала его истинный настрой с поличным. — Зная тебя, откажись я от обоих вариантов, ты бы все равно поставил свое. Никакой демократии. Скарамучча с облегчением выдохнул — Казуха счел его слова за шутку. Это хорошо. Конечно, он собирался признаться ему, но было бы слишком тупо сделать это вот так, не в тему, ни к месту и на эмоциях. В тупости ничего плохого нет, но с Казухой хотелось сделать все, как в дурацких клише — наедине, в подходящей атмосфере и месте. Антикафе, куда они попали обманом, было далеко от соответствия его требованиям. — Еще немного и пустят салют, — будто прочитав мысли Скарамуччи, вспомнил Казуха. Несмотря на крошечные размеры, Инадзума славилась отнюдь не своей миниатюрностью, и даже не сказочностью улиц суровыми зимами. Главным достоинством был парк аттракционов за чертой города, куда и сбегались все туристы. Работал он только летом и, если позволяла погода, — в конце весны. Зимой парк был закрыт, но это не отменяло традиционных салютов в полночь по воскресеньям. — Допивай и побежали, Еимия до чертиков пунктуальна, когда дело касается взрывоопасных штук. *** Они едва успевают доехать до нужного места. С него открывался отличный вид на остров Рито, а еще пляж был диким и людей тут совсем не водилось. Фейерверки взмыли в небо, вспыхивая в унисон с боем колоколов старой церкви. Эи верила в божеств и соответственно была частой гостьей в храме. Она утверждала, что звон колоколов прогонял с тела всех паразитов. Ну и сказочница. Скарамучча вспомнил об этом не специально, просто звук пробудил воспоминания. Он мысленно смахнул с себя рукой непрошенные мысли. К чему они, когда у сидящего рядом Казухи в глазах отражалась Вселенная? — Ты же не шутил, правда? — поинтересовался тот вдруг, не отрываясь от зрелища. Скарамучча вопросительно выгнул бровь. — О том, что любишь. Казуха мягко улыбнулся, все же возвращая ему взгляд. Колокола стихли, но фейерверки продолжали освещать небо, шумело море и сухая трава, продуваемая ветром. Единственное, о чем думал Скарамучча — Казуха выглядел, как подобие ангела. Святейшее и чистейшее существо, что когда-либо топтало землю. Теперь он понял, зачем вспомнил слова подруги. Рядом с Каэдехарой охотно хотелось верить в те басни про очищение, потому что пачкать Казуху своим прогнившим нутром не хотелось совсем. — Так ты все же понял? — Я испугался, но ты выглядел напуганным не меньше, поэтому я замял тему. Было бы очень неловко. — А сейчас — нет? — А сейчас, — Казуха взял его лицо в ладони, сплющивая щеки, и наклонился ближе, прижимаясь к выпяченным губам своими, — все еще чертовски волнительно. Румянец на щеках хотелось сцеловать. Впрочем, Скарамуччу теперь ничего не останавливало. Оставив мир позади, он Казуху любил, любил, любил. Целовал холодный нос, обнимал пальцами мягкие щеки и позволял клевать собственные губы. Было ужасно холодно, но это там — у мира позади. А Казуха под ним был теплым и любил его в ответ. Фейерверки стихли черт знает когда. Скарамучча не считал, сколько они обваливались в песке, бесконечно целуя друг друга куда придется. Шум самолета в небе вырвал его сознание в реальный мир, где царила ночь, а вокруг не летали радуги и сладкая вата. Даже нимб над головой Казухи — и тот пропал. — Что дальше? Ты уедешь, и к чему тогда это все? Скарамучча сперва глянул на наручные часы, а затем молча указал пальцем в небо. — Там летит мой самолет. Казуха непонимающе нахмурился. Не догнал. — Я проебал рейс. Намеренно. Потому к черту всех, кроме тебя. — Ты не можешь… — Я в праве выбирать, как мне жить. Там я существую, а не живу. Казуха все еще выглядел растерянным и Скарамучча потянулся за объятиями, чтобы скрыть румяные щеки. — Это и есть мой подарок. Я остаюсь с тобой. Казуха пораженно выдохнул и сжал его руками так сильно, что сперло дыхание. Просто немыслимо. Он не считал жертву Муччи правильной, но и уговаривать его уехать не станет. Скарамучча все решил, а упрямее него даже в стаде баранов не сыскать. *** — Ты придурок, — позже тем же днем говорит ему Казуха. — Это еще почему. — А если бы я прогнал тебя? — Ты бы не. Но если бы прогнал, это бы значило, что я ошибся в своих выводах. Но я никогда не ошибаюсь, — Скарамучча подмигнул. Казуха беззлобно закатил глаза. И с этим невозможным чудом ему делить крышу. Против ли он? Ни в коем случае.