Пришлось пройтись — путем, как оказалось, едва ли тернистым

— Уходишь? Могу подвезти. От неожиданности Даст вздрагивает. Кэррот стоит у лестницы, привалившись к стене плечом – это Даст видит, уже обернувшись. Взгляд, привыкший к темноте, цепляется в первую очередь за лицо, но, смущенный неловкостью собственного положения, спускается вниз. Бесит этот факт до жути, но лучше так, чем опозориться: напряженный, далеко не зайдет. Зато позволяет заметить, что Кэррот-то действительно одет вполне по-уличному, сменив вчерашний домашний свитер. Даст застегивает куртку, мысленно пиная еще непроснувшийся мозг активно заработать. Ехать с братом Блу очень не хочется. Точнее, хочется, – не переть же по холоду до вуза полтора часа пешком – но и сидеть в гребаных сантиметрах от него минут двадцать кажется невыносимым. Даст не может объяснить себе клокочущий страх перед Кэром облажаться, тем более, что Даст старается для Блу быть до педантичного во всëм идеальным, растрачивая последние деньги вчера парню на такси до дома и просиживая с ним, лихорадящим, всю долгую ночь, чтобы, не спавши, уйти в шесть утра на ранние пары. Взвешивая все за и против, Даст, всë же кивает коротким «Давай». Лучше так, чем подхватить от Блу и подзадорить вирус паручасовой прогулкой по заснеженному городу. Ну, схавала ебаная простуда? Один-ноль в пользу самой некомфортной компании в жизни. Пока ждет у дверей машины, когда Папирус лениво справится с заледеневшим замком, сотню раз успевает вознести к несуществующим созидателям, что все же выбрал доехать с Кэром. Бога нет, поэтому выбери Даст пойти пешком, реально сдох бы на середине пути. Благодарит свою бошку за проступившую вовремя логику и ныряет, наконец, в салон. Сука, здесь даже холоднее! Почему иногда просто нельзя отрубить ебаную чувствительность к температурам? Повезло тем счастливым, кто это умеет. Уже через пять минут Даст забывает, о чем вообще переживал. Обогреватель жарит салон, даже дует куда-то в ноги. Тачка качается на бугристом с ночи льду, темнота клонит в сон, и тело разнеживает окончательно. Стоп. Чëрт! Не спать. Даст встряхивает головой, поглубже прячась в капюшон. Ага, сейчас бы он позволил себе заснуть прямо перед Кэром. Ему, так-то, к Блу еще после пар возвращаться, а спать будет некогда. Если Кэррот сейчас узнает, что Дасту сложно с этим справиться – можно считать, жизненный экзамен провален раз и навсегда, и больше попыток не будет. А с дворника до бизнесмена подняться невозможно, даже если в переходе и будут швырять подачки. — Расслабься ты, — вдруг говорит Кэррот. Даст так и застывает, с упавшим за окно взглядом. Это что только что было? Просьба разума или Кэр реально снизошел до принятия парня своего брата? — Забавляет наблюдать за тем, как такой, как ты, меня «боится», — скелет отнимает одну руку от руля, показывая пальцами кавычки, — Даже если бы я тебя и не одобрял, это не должно было стать причиной вашего расставания. Похвально конечно, как ты трясешься, ха-ха, но ты и не обязан. Даст моргает медленно. Он точно не заснул минутой ранее? А машина не попала в его короткий сон в аварию, вырубившую их так быстро, что не успели почувствовать? И Даст не лежит теперь в коме, ловя выдуманные для кино галлюцинации? Блять, бредятина. Даст почти прикладывает себя по лбу, останавливает только то, что Кэр все еще сидит рядом. А за такие мысли себя отхуярить мало, как назло же полезут навязчивые... Да куда его опять занесло?! — Одобряешь? — срывается-таки невольное. Выходит так уставше и заебанно, что Даст бы удивился, что не получается держать себя перед Кэрротом, вот только он реально уставший и заебанный. Это почти смешно. Кэр пожимает плечами. — А почему не должен? — отвечает спокойно, — Без понятия, что ты надумал себе, но я таким не занимаюсь. Звучит как нечто паранормальное. Это что вообще получается?.. Даст словно наяву слышит, как рушится внутренний мир. Кэррот, между тем, продолжает: — Я доверяю Блу и его выбору, просто должен был приглядеться. Я же старший брат. Да, вот и складывается с грохотом по этажу вся многоэтажка его устоявшихся убеждений. — В смысле.. — так и спрашивает Даст, открывает рот, закрывает затем, не найдя слов, и просто невразумительно хмурится, бегая глазами. Выглядит это наверняка или смешно, или жалко, и Кэррот коротко смеется, игнорируя поворотники, когда сворачивает за угол. — А что? — лениво помогает, возвращая внимание на темную дорогу, освещаемую на этой улице только желтым светом фар, — Думал, я буду выбирать своему совершеннолетнему брату партии? — Не в этом дело, — отрезает Даст, жестикулируя рукой. Пизданешься, конечно, как внезапно осмелел. Сам в ахере от того, как в момент прорывает, но слова льются быстрее, чем успевает осознавать, — Не спорю, Блу говорил, что ты относишься к людям с подозрением, что понравиться тебе тяжело. И это, ну.. типо фактически для меня вообще нахуй не проблема, — говорит честно, и не ради хвастовства, будто это какое-то большое дело, а потому что действительно так оно и есть, — Потому что я все для него делаю, и готов на все. Я знаю, что сам нихера не идеальный, но для Блу – всегда. Просто... Даст замолкает с шумным выдохом, сжимая руку в кулак. Это момент осознания так накрывает или что? В полной тишине слышно, как неприятно трутся друг о друга кости ки́сти, и спроси Даста кто сейчас – не объяснил бы, почему так шкалят эмоции. Машина останавливается, пропуская легковушку на главной. Этого десятка секунд хватает, чтобы продолжить: — Блу о тебе бесконечно говорит. Потому что... потому что ты важен ему, и, ясное дело, твое мнение он ценит. Ты же сто процентов хотел бы, если бы привел кого-то, чтобы Блу этот кто-то понравился. По-настоящему. И чтобы Блу был рад не просто оттого, что у тебя кто-то там имеется, а потому что это – именно тот конкретный, кого ты выбрал, — Даст прикрывает глазницы ладонью, снова зарываясь в куртку лицом, а потому последние слова звучат уже тише, — Ну, блять, вот и я так. Он не может сказать, что за мыслительный процесс происходит в черепушке брата Блуберри, но и не то, чтобы то было особо к сожалению. Даст хохлится окончательно на кожанном сидении, пряча руки в карманы куртки и отворачиваясь к окну. За стеклом мелькают перекрестки центральных улиц, заснеженные люминесцентные вывески знакомых давно киосков да бутиков, но как-то не до этого совсем: собственный разум слишком усиленно борется с атакой саморазрушительных апофогем, и Даст – о, конечно, счастье – почти с этим справляется. — Согласен, — ответ Кэррота звучит почему-то как «вдруг», и Даст промаргивается, чтобы полностью вернуться в реальность, — Но ты меня не так понял. — Что? — повторяет прозвучавшее в мыслях. Кэррот ловит нахмуренный взгляд Даста, удерживая недолго зрительный контакт, и снова возвращается на дорогу. И что это сейчас было? Даст продолжает напряженно сверлить зрачками чужой профиль, но тот выглядит слишком спокойно, чтобы тревожиться. И отвечает достаточно быстро, прежде, чем Даст успевает задуматься: — Без подтекста. Ты мне нравишься, поэтому можешь расслабиться, Даст. Все, что я хотел сказать тебе своими словами – прекрати изнемогать. Будь с Блу таким же, какой с ним всегда. Поверь, ты меня ничем не удивишь. Понятно. Оу. Даст прокашливается, вновь обращая взгляд на дорогу. В центре машин, безусловно, больше, чем у дома братьев, а потому и лед на асфальте даже в шесть утра уже растаял, оставшись лишь грязной дорожкой по бокам да между колес. Так, и... Всë что-ли? Вот, значит, как ощущается легкость. Вау, ха-ха. Это вышло проще, чем ему всегда казалось. — Потому что с этим ты перебарщиваешь. Или не вышло. Но и спорить – смысл? Удивил, ага. Это Даст и без озвучивания знает лучше всех, тот же сегодняшний пример. Кроме убитого от недосыпа и переживаний над больным состояния, собирался переть пешком потому, что язык не повернулся простить у Блу хотя бы на автобус взайм. Мог бы, конечно, просить у Киллера, но когда бы тот просыпался в шесть утра? А с группой он не общается настолько близко, чтобы внезапно начинать с этого переписку. Поэтому единственный вариант – с Блу, а Даст его, не раздумывая, отвел. — Мне важнее всего, чтобы он был в порядке и счастлив, — защищается Даст. Оправданно, как хочется думать. Если Блуберри здоров и улыбается, Дасту больше ничего не нужно, хоть ты бей, хоть убей. У Даста один источник питания всей его магии, энергии и жизни, и спорить с этим бесполезно. — Ничего не смущает в своих же словах? — говорит так, словно самую банальную мысль озвучивает. Вслух Даст не отвечает ничего, однако, на удивление, покладисто прислушивается к словам, а потому задумывается: не до того, чтобы гадать, прав Кэррот или нет. Доверие это или шепот свыше уже не играет роли. Даст вновь уходит в себя, анализируя такую естественную для себя догму. Что может быть не так в этих словах? Ложь? Невозможная правда? Противоречие? — Блу не будет «в порядке и счастлив», если не будешь ты. — Я буду, если будет... — Он? — обрывает его холодно Кэр, и Даст замолкает. Блять. Неожиданно. И как будто пиздец – не только потому, что Кэр обычно просто несговорчив, но и потому что звучит он иначе больше, чем просто абсолютно. Смотрит все также неотрывно на дорогу, а в ленивых всегда глазницах вдруг полыхает магия, — Вот только если ты будешь валяться при смерти от усталости или моральной откачки, с ним не будет все в порядке. Как и не будет с тобой. Наверное, проходит пять минут, после чего тачка тормозит окончательно. У тротуара перед его корпусом откуда-то, пусть и не без привычки, стоит уже несколько разнородных машин. Это принятие – вот так вот смотреть на них изо дня в день, смирившись с мыслью, что до своей ему еще далеко... Значит, вот оно что. Принятие. — Займешь, пожалуйста, тысячу? Кэррот, уже подожжëгший сигарету, зажимает ту в зубах, молча тянется к бардачку прямо перед Дастом и достает кошелек. Отсчитывает бумажки, чтобы затем опустить Дасту в руки запрошенную сумму. Даст прячет деньги в карман, поправляет на плече сумку и щëлкает дверной ручкой. — Спасибо, — прощается Даст, собираясь захлопнуть дверь. Кэр отмахивается. — Да не за что, — выдыхает дым и заглядывает в чужие зрачки, — Вечером приходи сразу, поспишь просто с ним вместе. Об остальном я позабочусь. Требуется несколько секунд, чтобы ответить. За пять минут Даст еще не успел привыкнуть к тому, что о себе, ради Блу, нужно заботиться тоже. А потому вторая благодарность звучит иначе, наполненная другим уже совсем смыслом. — Спасибо, — улыбается. Вот оно – то, что было нужно. — Обращайся. Как можно было раньше не осознать такую очевидность?