На твоём теле

Нил даже не понял, в какой момент начал задумываться об этом. Возможно, это случилось в тишине одного из тех вечеров, когда его взгляд случайно задержался на собственном отражении в зеркале. Свет был мягким, рассеянным, и все же достаточно ярким, чтобы его тело предстало перед ним таким, каким оно было на самом деле, без искажений. Шрамы, как безмолвные записи его прошлого, рельефно вырисовывались на загорелой коже. Одни из них были грубыми, словно поспешно нанесёнными кистью неумелого художника, другие — тонкими, почти невидимыми, но все равно ощутимыми, как едва заметный шёпот боли. Он протянул руку, осторожно касаясь того, что пересекал его ключицу. Шероховатая линия была холодной на ощупь, и внезапно память развернулась, как старый чёрно-белый фильм, пробуждая боль, которую он давно научился игнорировать. Голова склонилась вбок, глаза скользнули по телу, словно видели его впервые. Мысли приходили одна за другой, разрушая тщательно возведённую стену безразличия. А что, если эти следы, этот хаос, остались не только его личным грузом? Что, если Эндрю смотрит на него и видит не Нила, а этот кошмар — карту боли, вырезанную на коже? Что, если шрамы, которые стали частью его самого, для Эндрю — не воспоминания, а уродство? Эта мысль ранила глубже, чем любое из увечий, и от неё он не мог отмахнуться. Джостен привык думать, что его тело — его собственная территория, усыпана ли она шрамами или нет. Но что, если в глазах другого она превращалась в поле боя, разорённое и непривлекательное? Он вдруг почувствовал, как страх накатывает волной, душит, затрудняя дыхание. Он не боялся боли, не боялся потерь, но мысль о том, что Эндрю мог бы смотреть на него и почувствовать что-то, хотя бы отдалённо похожее на отвращение, парализовала. Нил практически не знал, каково это — разгадывать Эндрю. Тот не выдавал себя, его молчание всегда говорило громче слов, а непроницаемое лицо оставляло пространство для догадок, не давая надежды на понимание. И всё же, что, если Эндрю мог отвести взгляд или, что ещё хуже, молчаливо отвергнуть его? Даже просто представлять это было почти невыносимо. Его отражение молчало, не предлагая ответов, и Нил отвёл взгляд, ненавидя себя за эту слабость. Он привык сражаться, привык стоять перед лицом врага, но как бороться с этой тихой, предательской тревогой, которая расползалась по сознанию? Как побеждать врага, которого нельзя схватить за горло? Глубоко внутри он знал: Эндрю не был человеком, который судит по внешности. Он видел то, что было скрыто от других, умел проникать за грань фасада, распознавать то, что оставалось незамеченным. Но одно знание не успокаивало. Что, если шрамы для Эндрю значили больше, чем он мог предположить? Что, если они говорили громче, чем Нил мог объяснить? Иногда Нил задумывался, каково это — быть другим. Быть кем-то, чьё тело гладкое, не изрезанное острыми линиями. Чьё прошлое не кричит с каждой метки на коже. Но он знал, что даже если бы это было возможно, он перестал бы быть самим собой. Эти рубцы— его история. История боли, борьбы и выживания. История, которая, возможно, не заслуживает быть красивой, но точно заслуживает быть принятой. С того самого момента он начал обращать внимание на то, что раньше будто бы существовало на периферии его восприятия. Шрамы всегда были частью его — неизбежной, постоянной, почти привычной. Но теперь они словно обрели новую тяжесть, вытеснив привычную уверенность и оставив за собой тягучее, липкое чувство, от которого невозможно было избавиться. Каждый взгляд, каждый жест, пусть даже мимолётный, обретал новый смысл. На тренировках он перестал чувствовать себя свободно. Вместо привычного адреналина и сосредоточенности его мысли ускользали к тому, как он выглядит в этот момент. Когда они переодевались после игры, Нил всё чаще замечал, как случайные взгляды игроков скользят по нему. Может, ему это казалось, но мысль о том, что они видят его таким — видят его слабости, — становилась невыносимой. Он стал дольше оставаться на поле, оттягивая момент, когда нужно было снять футболку. Проверял сетки, замедлял шаг, собирал забытые кем-то вещи, пока раздевалка не пустела. Только тогда он позволял себе сбросить пропитанную потом форму, чувствуя, как воздух обжигает его кожу. На улице всё становилось ещё хуже. Казалось, что каждый встречный человек смотрел на него. Нил начал ощущать их взгляды так остро, словно они прожигали сквозь одежду, обнаруживая все тайны его тела. Он пытался убедить себя, что это лишь его воображение, но чем больше вглядывался в чужие лица, тем труднее становилось верить в это. Мужчина на углу задержал взгляд чуть дольше, чем нужно? Девушка у автобусной остановки приподняла бровь, заметив что-то необычное? Всё это накапливалось, как снежный ком, и с каждым днём давило сильнее.