Образ

      Кэйл знает, что поступил глупо.       Он упрям до невообразимости и от своих поступков, даже самых зловредных, не отказывается. Позориться, так до конца; лучше расшибиться в сломанную груду костей, чем признать ошибку и спровоцировать изменения. Кэйл совершил глупость столетия, когда создал свою репутацию. Да, может быть, в каком-то смысле это и единственно верное решение на тот момент, но в долгосрочной перспективе ни к чему не приведёт. Срываться на людей, покрывать их отборным матом, громить бары и всячески буянить – не лучший вектор поведения, от которого теперь Кэйл, однако, не откажется.       Все отвернулись от него: родственники Хэнитьюзов, заинтересованные наблюдатели, влиятельные дворянского мира, собственная семья – и не осталось бы никого, если бы не эти трое.       Гилберт, Амиру и Эрик. Неотвеченные письма, аккуратно разложенные по коробкам, из раза в раз одинаковое непонимание, почему его всё ещё называют другом, почему ради него всё ещё пытаются и стабильные приглашения, отклоняемые из раза в раз. У Кэйла сжимается сердце, когда он отказывает им, единственным людям, которым всё ещё есть до него какое-то дело, но гордость и упрямство вперемешку правят его жизнью, пускай правят и в сторону обрыва.       Это больно – видеть их снова спустя несколько лет. Всё такие же приветливые и добрые, они, что называется, улыбаются и машут, а Кэйл сам себя вынуждает строить недовольство и гадство: на них смотрит слишком много людей, и нельзя опорочить свою ужасающую репутацию.       – Привет, донсэн! – Эрик кидается на шею с объятиями и радостно что-то почти лопочет. Кэйлу едва удаётся удержаться от улыбки. – Я так давно тебя не видел!       – Руки убери, психованный, – Кэйл грубо отталкивает Эрика от себя, почти бросает, закатывая глаза, и откидывает вину на дальний угол сознания.       Амиру и Гилберт переглядываются между собой, подходят к Эрику и тихо что-то ему говорят. На фоне ропщут дворяне, и Кэйл может быть спокоен: сегодня он в их глазах стал ещё большей сволочью, чем был вчера. Применять рукоприкладство на дворянине – святотатство, и Эрик мог бы подать в суд за этот случай, но терпит Кэйла, и это делает его человеком чуть ли не ангельского терпения в общественном мнении, а Кэйла – последним на свете козлом.       – Привет, Кэйл, – более нейтрально здоровается Амиру и ничего не получает в ответ.       Кэйл поворачивается к ним спиной и с какими-то словами о выпивке шествует к столам, на что знать инстинктивно отодвигается подальше от него. Хороший признак – слухи о дебоширствах укоренились, а прошлогодний дебош так и не выцвел в памяти. Кэйл усаживается за какой-то стол, плюя на приличия, и компашка Амиру, Гилберта и Эрика садится туда же, как подушка безопасности для остального дворянства. Если прислушаться, можно услышать коллективное неодобрение и коллективный выдох.       – Хочешь попробовать это канапе, Кэйл? Очень недурно, – Гилберт протягивает блюдо и не обижается, когда Кэйл взмахом руки откидывает его на стол.       – Как на территории Хэнитьюзов дела, Кэйл? Было у вас что-то интересное в последнее время? – Заговорщицки спрашивает Амиру, получая в ответ шквал несвязного недовольства.       – Не хочешь навестить нас? Давно тебя не было, – предлагает Эрик, оставленный довольствоваться снисходительным отказом.       Они продолжают предлагать в том же объёме, в каком Кэйл отвергает. Это больнее и больнее с каждым разом, и по мере банкета Кэйл только свирепеет, преобразовывая едва корчащееся чувство стыда в гнев. Под конец он, кажется, бьёт пару бутылок и орёт в никуда отборными ругательствами, но его единственные приятели говорят, что были рады увидеться. Кэйл в упор не понимает, когда Эрик вновь обнимает его на прощание, несмотря на то, что случилось в первый раз.       «Я – ничтожество, почему он всё ещё со мной дружит?»       Они стоят в отдалении от всех, и Кэйл сдаётся, позволяя своим рукам слегка обхватить спину Эрика в неловком объятии. Когда он отстраняется, на его лице светится такая радость, будто сейчас он получил подтверждение, в котором нуждался всю жизнь. Амиру и Гилберт, наблюдавшие за этим, смотрят почти ласково.       «Почему все они до сих пор со мной дружат? Почему всё ещё любят меня?»       Может быть, любовь не нужно заслуживать, и она бывает безусловной.       А может быть, Кэйл просто куда прозрачнее для тех, кто действительно смотрит, чем хотел показаться.