Снежинками

Эй, моя судьба, ты нас сведи случайно

Но ещё хотя бы шаг, хотя бы два

И моё сердце засвистит, как чайник

Рьяно любя, не знать

И казалось, что будет проще, чем прямо так и сказать, но…

Я в лоб так и не смог

И сердце ударит стук

Оно лопнет, как кинескоп

Она лапки тянет к луне

Pyrokinesis — Днями-ночами

Слов внутри Джиюн не осталось. Она так привыкла, что они всегда были, — образы в её голове, слова в её груди, — что пустота теперь ощущалась пугающей дырой. Сколько себя помнила, она всегда хотела что-то сказать, донести до мира, иногда — докричаться. Умные и глупые слова, красивые и уродливые звуки, Джиюн любила их, принимала их, делила с ними свои мысли и радовалась, когда они обретали реальность хотя бы на несколько секунд, пока звучали на её губах. А теперь — пустота. Зима традиционно время, когда подводят итоги. Так было всегда: все работы заканчиваются осенью, зимой считают убытки и прибыль, составляют планы на будущий год. Природа замирала, и вместе с ней замирал человек. Ничего не растёт под снегом, в бурю не выйти в море. Техника лишь немного внесла свои коррективы, но так и не сумела полностью вытеснить вековые привычки и традиции. Зимние усталость и апатия ловили в свои объятия каждого человека, и каждый справлялся по-своему. Джиюн привыкла справляться, создавая песни. Всё, что копилось, росло и цвело в ней весь год, выливалось в строки песен и стихотворений, замирало на бумаге, забирая её усталость и грусть, раскрашивая чёрно-белые зимние дни яркими красками, принося покой тёмными ночами, когда музыкой служило завывание ветра и гул машин, застрявших из-за снегопада в пробке. В эту зиму страницы блокнота оставались пустыми. Джиюн рисовала на полях забавных зверушек и цветочные узоры, так надеясь избавиться от «страха чистого листа». Но страха не было, — она не боялась пустой страницы, не боялась написать первое слово, которое станет началом. Его — этого важного слова — просто не было. Ни первого, ни второго, ни третьего, ни единой строчки внутри, как если бы осень, горящая рыжими листьями клёнов, выжгла внутри неё все звуки, и бело-серый пепел рассыпался быстрее, чем она могла бы увидеть в нём новые образы. Приближающийся праздник раскрасил Сеул в яркие цвета: красный, золотой и изумрудно-зелёный пестрели в витринах магазинов, струились в иностранной музыке, мерцали в счастливых улыбках. Рождество и Новый год, пришедшие в Корею совсем недавно, стремительно захватывали город, раз за разом сверкая всё ярче, привлекая всё больше людей. И всё-таки они не были теми праздниками, которые собирают семью вместе. Компании друзей и парочки в новогоднюю ночь собирались в барах и караоке, как делали это в любые другие выходные дни. И потому праздник носил странный привкус отдаления, отщепления от семьи, от своей культуры и истории. Джиюн нравились традиция с подарками и праздничным ужином, но не всё остальное, искажённое корейцами лишь из-за того, что не было для них привычным и понятным. Копирка с чужого мира, блёклое отдалённое воспоминание. Покопавшись в своих записях, Джиюн могла бы найти пару песен, написанных именно в это время года, — когда Сеул горел чужими цветами и гремел непривычными песнями. Но сейчас не волновало и это. Она получила два приглашения, — от Арии и от Ёны. Они звали в разные бары, предлагали разные компании, и праздник прошёл бы иначе с каждой из них. С шумной и весёлой Арией Джиюн всю ночь чувствовала бы себя третьим лишним, хоть компания и была большой. С Ёной ей пришлось бы следить за подругой, выходить с ней на улицу и слушать её долгие рассуждения о мире и их месте в этом мире. Ещё год назад Джиюн разрывалась бы между предложениями: быть громкой, отчаянно весёлой, празднующей чужое торжество, или приятно, мягко задумчивой, рассматривающей огромную луну на чёрном небе, — ей нравились оба варианта, они наполняли Джиюн энергией и желанием жить, творить, влюбляться в мир заново. Накануне этого праздника она нервно щёлкала ногтем о ноготь и кусала губы, выбирая между правдивой и лживой причиной отказа. Они не обидятся, поймут, потом долго будут рассказывать, как праздновали, но в момент, когда нужно написать сообщение, всё ощущалось иначе. Джиюн отложила телефон, собрала длинные волосы в высокий тугой хвост и посмотрела на своё отражение в большом зеркале. В раздевалках в тренажёрных залах всегда ставили зеркала в полный рост, — кого-то это должно мотивировать тренироваться усерднее, кому-то напоминать о прекрасных результатах. Джиюн в отражении видела только уставшую девушку, у которой синяки залегли под глазами, сколько бы она ни наносила патчи и крема. Год выдался долгим и сложным, растянулся, кажется, сразу на пять лет. Слишком много событий, и Джиюн надеялась, что сумеет избавиться от мыслей и тревог, записав их в стихи, но не выходило. Поправив выбившуюся из хвоста прядь и взяв с собой бутылку с водой и полотенце, Джиюн вышла в зал. Десятки новеньких тренажёров пустовали, — все готовились к празднику, ходили по магазинам, выбирали платья и покупали подарки. Из десяти стоящих в ряд беговых дорожек занята лишь одна: высокий брюнет, включив музыку в наушниках, уверенно держал темп бега, глядя только перед собой. Джиюн видела лишь его затылок, широкие плечи и узкую талию. Мелькнула мысль, что при взгляде на такого человека должно перехватить дыхание. Джиюн заняла дорожку рядом с ним, аккуратно взглянула на его лицо. Ещё даже не видя его, она внутренне чувствовала, что незнакомец должен иметь прекрасные черты, очаровывающие с одного взгляда. Ясные светлые глаза, пухлые губы и острые скулы, — такого скорее увидишь в дораме или на сцене. Его образ, будто спустившегося в человеческий мир небожителя, рухнул в чёрную дыру пустоты в груди Джиюн и потерялся там. Настраивая беговую дорожку, она с сожалением думала о том, как было бы прекрасно влюбиться в него и никогда больше не встретить. Случайный спутник её тренировки, который мог стать героем лирической песни, и она нашла бы верные слова, — о цвете его глаз, таком необычным, волнующем, о его чувственных губах и сладости их поцелуя. Он мог бы, но не стал. Пустота не умеет любить. Тридцать минут на дорожке, постепенно увеличивая её скорость и наклон, несколько подходов силовых упражнений. Джиюн опустошила половину бутылки, несколько раз прятала лицо в полотенце, стирая со лба и носа капельки пота. Незнакомец изредка бросал на неё нечитаемый взгляд: Джиюн не успевала встретиться с ним глазами, чтобы понять, интересна она ему или мешает его тренировке, хочет он помочь или выбирает тренажёр как можно дальше от неё. Обычно, тренировки помогали ей избавиться от мыслей, — почти невозможно переживать, когда сердце стучит в горле, и лёгкие горят от недостатка кислорода. Он окликнул, когда Джиюн устраивала бутылку с водой в держатель на велотренажёре. Она всегда заканчивала на нём свои тренировки: от быстрого ритма постепенно переходила к медленному, успокаивала дыхание, сердце, мышцы. — Я бы не советовал. Незнакомец стоял в пяти шагах от Джиюн, сложив руки на груди, и его тело подчёркивала прилипшая к телу чёрная футболка. Несколько коротких прядей намокли от пота, прилипли к вискам и лбу. Джиюн подсматривала за его тренировкой и теперь удивлённо молчала: незнакомец успел выполнить больше тяжёлых упражнений, чем она, но голос его звучал так, словно он почти час неспешно прогуливался по парку. Она встретилась с ним взглядом, всмотрелась в светлые глаза, гадая, что крылось за их ледяной серостью. — Тренажёр сломан? — Джиюн обернулась, посмотрела на мрачно потухшее табло. Она каждый год покупала абонемент и обещала себе, что будет заниматься постоянно, но уже с наступлением весны начинала пропускать тренировки. Обычно, все тренажёры прекрасно работали, — за этим следили тренеры и администратор, и Джиюн никогда не замечала, чтобы хоть на одном висела табличка с извинениями. — Заканчивать тренировку лучше всего растяжкой. — Это заминка, — Джиюн спокойно пожала плечами. Она редко робела перед парнями, потому что привыкла, что чужое внимание всегда адресовано её сестре-близняшке. При одинаковой внешности, Союн обладала харизмой, а Джиюн была той, кто стоит за плечом сестры и получает крохи интереса её ухажёров. — Завтра мышцы будут болеть. Джиюн кивнула. Все её тренировки заканчивались болью: на следующее утро руки и ноги становились будто деревянными, сесть или встать сродни подвигу, и только долгий горячий душ немного помогал, расслабляя мышцы. Это было ритуалом, частью той реальности, к которой она привыкла. — Растяжка — это не для меня, — осторожно отказалась Джиюн. Глупо было признаваться, что теперь она точно не решится делать растяжку. Незнакомый парень явно знал и умел больше, чем она, и совсем не хотелось позориться в его присутствии неправильной техникой выполнения. Проводив его взглядом, Джиюн села на велотренажёр и нажала на кнопку старт. Если бы не зияющая пустотой дыра в груди, она бы почувствовала, что сердце пропустило удар, и как ярко запылали бы щёки от мысли, что он может помочь, показать ей, как правильно заканчивать тренировку. Обидно и горько от того, что этого не случилось. Джиюн откинулась на спинку сидения, обхватила ладонями ручки и начала крутить педали, взглядом изучая белый потолок. Усталость выжгла не только слова, она уничтожила все эмоции внутри. Мечтать о влюблённости и хотеть влюбиться — разные, пугающе разные вещи. Раньше Джиюн мечтала, что влюбится с первого взгляда, будто смущённо краснеть от случайного прикосновения ладоней, писать сотни очаровательных и глупых сообщений; сейчас, сидя в почти пустом зале, она хотела влюбиться, — заставить себя чувствовать, и в этом звучали нотки разочарования. Она заставляла себя смотреть прямо вперёд, на открывающийся из панорамных окон вид улицы, не косить взгляд в сторону, силясь найти в отражении больших зеркал фигуру незнакомца. Джиюн прикрыла глаза, постепенно снижая скорость того, как крутила педали тренажёра, и задумалась о том, закончилась ли чужая тренировка, увидит ли она, когда закончит свою, как он растягивается на гимнастическом коврике, как будет сгибаться его сильное тело, как вытянутся мышцы под кожей. Незнакомец со светлыми глазами прочно засел в мыслях Джиюн. Ещё не влюблённость, но он волновал, делал тёмную пустоту в груди серее, прозрачнее. Она думала о нём, выйдя из тренажёрного зала и остановившись на улице, чтобы подставить падающим с неба снежинкам раскрасневшееся лицо. Казалось, что его поцелуи должны быть похожи на снежинки, — касаться легко, невесомо, обжигать кожу прохладой и таять на ней. Усталость растекалась по спине, тянула тяжестью в мышцах вниз, а Джиюн оставалась стоять. Было что-то невыразимо правильное в сочетании её усталости и фантазий, горячей кожи и порывов холодного ветра. Чужая ладонь коснулась волос, пальцы аккуратно смахнули нерастаявшие снежинки и набросили сверху капюшон любимой серой толстовки. Джиюн вздрогнула, обернулась, но успела поймать взглядом только удаляющуюся спину. Те же крепкие плечи и узкая талия. Наивно, совсем как в любимых дорамах, она коснулась пальцами своих волос, фантомно ощущая на голове лёгкие прикосновения чужих пальцев. Уже в автобусе Джиюн открыла заметки на телефоне, замерла над пустым экраном. За покрытым инеем окном мелькали высокие дома, замирали автобусные остановки с шапками из снега, шли улыбчивые люди, предвкушающие праздник. Джиюн задумчиво стучала коротким ногтём по экрану телефона, ища внутри себя слова. В то мгновение, когда снежинки таяли на её щеках, она чувствовала их, — дыра внутри поглотила не всё, или незнакомцу удалось поделиться с ней своими словами, новыми, которых она ещё не знала, только угадывала в своей душе далёкие отзвуки. Заметка так и осталась пустой. Джиюн открыла её ещё раз за ужином, а потом перед сном, лёжа в постели. Темноту комнаты тускло освещали огни за окном и свет от экрана её телефона. Джиюн набрала — незнакомец. Минуты шли, а она так и не добавила ни слова. Отложив телефон и обняв подушку, Джиюн закрыла глаза и воскресила в памяти его образ, разрешила себе немного фантазий. Вот они снова встречаются в тренажёрном зале, только они и пустые тренажёры. Не смотрят друг на друга, разве что случайно замечают в отражениях стёкол и зеркал, выбирают разные упражнения, и неясно, то ли не хотят друг друга касаться, то ли смущённо избегают встречи. Снова велотренажёр, снова у Джиюн горят щёки, и его голос снова останавливает. На этот раз ей хватит смелости опозориться перед ним, не согнуться так изящно, как он, не суметь выполнить упражнение, но всё равно быть рядом, чувствовать его ладони на своих плечах и спине. Фантазии сменились снами, — приятными, тёплыми, обнимающими за плечи, такими, из которых возвращаешься в реальность влюблённой в увиденный во сне образ. Джиюн из рук светлоглазого незнакомца выдернул будильник. Она с трудом отключила его, трезвонящий под ухом, и крепко зажмурилась, пытаясь вернуться обратно в уютный мир. Но картинка сна ускользала, просачивалась между пальцами, и даже выражения светлых глаз не разобрать. Пришлось открыть глаза и окинуть комнату слепым взглядом. Был ли шанс, что они снова встретятся на тренировке? Прошлым днём Джиюн пришла в непривычное для себя время, — на час позднее обычного. Но даже если она снова специально задержится, найдёт чем занять пустой час, как узнать, по каким дням незнакомец ходил на тренировки? Он мог ходить, как и многие, три раза в неделю, а мог и каждый день. Он мог случайно зайти в этот зал, потому что подыскивал новый. Ужасно много случайностей, которые привели к их встрече. Он занял все мысли, и Джиюн искала внутри себя полузабытое чувство влюблённости. Оно тянулось тонкой серебряной нитью, отказываясь перерастать во что-то большее, значимое, заполнять её изнутри. Арии и Ёне Джиюн ответила на приглашения коротким и ничего не значащим «уже есть планы». Все её планы — приехать домой и поспать. Никакого алкоголя, баров, случайных знакомств.Не было не просто сил на это, — не было желания куда-то ехать, получать новые эмоции, потому что казалось, что тогда они затмят робкое чувство влюблённости, вспыхнут и исчезнут, не оставив после себя ничего и забрав то немногое, что подарил ей незнакомец. Джиюн выдержала день, отговорив себя от двух тренировок подряд. Как и говорил незнакомец, мышцы неприятно ныли и болели почти на каждом движении. Спустя день после случайной встречи она заставила себя взять спортивную форму, с трудом отговорив от идеи приехать без неё и просто дождаться его у выхода из высотного здания. У всех тренажёрных залов схожий аромат, — букет из дезодоранта, пота, пластика и резины тренажёров. Джиюн вдохнула его всей грудью, мысленно готовясь к тому, что вторая тренировка будет куда сложнее первой, и окинула взглядом помещение. Совершенно одна. Не было ни других посетителей, ни того незнакомца, ради которого она пришла, только за стойкой в десяти шагах от Джиюн стояла уставшая администратор и переписывалась с кем-то по телефону. Она была и в прошлый раз, но тогда Джиюн не обратила на неё внимание. Она посмотрела на время и заставила себя встать на беговую дорожку; тот же час, что и позавчера, но он не пришёл, — может, и правда только присматривался к залу и оплатил лишь одно посещение. Ходьба и бег на дорожке, те же упражнения, что и в прошлый раз, но с меньшим числом подходов, — всё давалось сложнее. Джиюн понимала, что дело совсем не в усталости или неподготовленности её мышц, а в том, что она слишком много возлагала надежд на встречу с незнакомцем. При нём, она уверена, всё шло бы куда легче, а если нет, можно было обратиться к нему и попросить о помощи. Он появился, когда Джиюн настраивала режим у велотренажёра. Палец замер над кнопкой управления скоростью. Она увидела его случайно, — тёмный силуэт скользнул в отражении окна, — и тут же обернулась, не успев себя остановить. Взгляд встретился с его светлыми холодными глазами, на мгновение в них мелькнула довольная усмешка, и он первый отвёл взгляд. Джиюн отвернулась, уткнулась носом в табло тренажёра, не видя перед собой цифр. Наугад выставив сложность и скорость, она надавила ногами на педали, приближая конец тренировки. Всего двадцать минут, и они опять разойдутся. Джиюн поймала себя на мысли, что и это не так плохо, — она увидела незнакомца, и уже это было больше, чем она могла надеяться. Судьба или случайность свела их во второй раз, вопреки тысяче факторов, которые могли помешать встрече. Незнакомец занимался в наушниках, а у Джиюн было ровно ноль причин обращаться к нему. В следующий, третий, раз могло не повезти, но она не знала, как снова поговорить с ним. В прошлый раз незнакомец заговорил первым, нашёл причину, чтобы отвлечь её от тренировки. Нога Джиюн сорвалась, и педаль острым пластиковым проехалась по ноге от лодыжки до середины. Она не сдержала болезненного вскрика, поспешила остановить тренажёр и перегнулась через него, пытаясь рассмотреть свою ногу. Глупо, неудобно, но когда что-то случается неожиданно, сложно действовать правильно и рационально. — Вы так ещё больше поранитесь. Джиюн вскинула голову, встречаясь взглядом со светлыми глазами. Незнакомец оказался очень близко: сидел на коленях всего в шаге от неё, наушники болтались на шее, взгляд был прикован к её ноге. Джиюн осторожно вдохнула, не зная, куда себя деть. Их разделял всего шаг, и она могла отчётливо различить аромат его одеколона, — терпкий, холодный, отдающий нотками грейпфрута и промёрзшего дерева, пленительно контрастный. Джиюн смущённо отвела взгляд, стыдливо думая о том, что от неё пахло потом после тренировки и фруктовым шампунем. — Всего лишь пара царапин, — несмело возразила она. Ей так и не удалось рассмотреть, какой след оставила педаль тренажёра на её ноге, и оставалось только врать. — Разрешите, я посмотрю? Джиюн бросила взгляд на стойку, за которой скучающая администратор продолжала активно переписываться, и кивнула. Как заворожённая, она смотрела, как пальцы незнакомца, обжигающе холодные, коснулись её ноги, аккуратно повернули, как цепкий взгляд его светлых глаз прошёлся по длинным полосам содранной кожи, замер там, где выступили маленькие алые капельки крови. Незначительная травма, не стоявшая такого пристального внимания, которая затянется за пару дней. Но чужие пальцы продолжали осторожно держать её ногу. — Нужно обработать. Я принесу антисептик. Джиюн ещё раз кивнула. Язык будто прилип к нёбу и отказывался работать. Она всегда думала, что именно эта часть дорам самая наигранная: сейчас, когда девушки работали наравне с мужчинами, разве могли они настолько смутиться от обычных прикосновений. Могли. Она могла. Смотреть заворожённо, вдыхать его аромат и внутренне сжиматься от одной только мысли, что осмелится спросить его имя. Незнакомец исчез в дверях мужской раздевалки и вернулся с небольшим флакончиком антисептика, вновь опустился на колени перед Джиюн, и её опять обожгло холодом и аккуратностью его прикосновений. Спирт щипал огнём на содранной коже, Джиюн тихо зашипела. Она ждала строгого осуждающего взгляда или ободряющих слов о том, что нужно лишь немного потерпеть. Но кожи коснулось лёгкое дыхание, — незнакомец аккуратно подул на обработанный участок кожи, стараясь уменьшить боль. — Спасибо, — Джиюн поспешно отвела взгляд. То, что раньше натянутой тонкой нитью дрожало в душе, теперь крепло, несмело сияло зарождающимися чувствами. От чужой заботы, пристального взгляда и осторожных прикосновений щёки вспыхнули румянцем. Джиюн чувствовала себя одновременно всеми героинями дорам и манхв, которые читала и смотрела, и в то же время завидовала тем из них, которым хватало смелости прямо и спокойно говорить с парнями. — Лучше вам закончить тренировку, — посоветовал незнакомец. Он поднял голову, встретился с Джиюн взглядом, и уголки его губ дрогнули в лёгкой едва заметной улыбке. В глубине его светлых глаз опять что-то смутное, нечитаемое, интригующее.Она кивнула в ответ, встала с тренажёра и поспешно отвела взгляд. Незнакомец продолжал сидеть перед ней на коленях, и одно это было слишком волнующе, настолько, что сбивалось дыхание, а в голову лезли совсем неправильные мысли и образы. Достойные сдержанные кореянки так не думают, так не думают те, кого после нескольких лет отношений берут замуж. Джиюн на мгновение представила, как этот светлоглазый незнакомец вот так будет стоять перед ней на коленях, но его руки будут обвивать её талию, щекой он прижмётся к её животу, поражённый и обрадованный новостью о ребёнке. Смущённо пробормотав благодарность, Джиюн вытолкала себя из зала в раздевалку и, склонившись над раковиной, несколько раз плеснула себе в лицо холодной водой. Она надеялась смыть с щёк румянец, надеялась, что вместе с каплями воды исчезнут и яркие образы. Она так и не спросила его имя, не узнала, как часто он ходит в этот тренажёрный зал и почему решил помочь ей. Идеальнее момента не придумать, а Джиюн его упустила. Что ей нужно сделать в следующий раз, чтобы он снова подошёл и заговорил? Уронить на себя штангу или сломать тренажёр? Едва ли судьба и случайность снова улыбнутся ей; они дали достаточно шансов. Джиюн вышла на улицу, не застегнув пухлую зимнюю куртку. Холодный ветер забирался под ворот и капюшон серой толстовки, холодил кожу на шее и загривке. Джиюн подняла голову, всмотрелась в высокое тёмное небо. За городом оно было ещё выше и ещё темнее, на чёрно-синем полотне мерцали звёзды, а в Сеуле видны лишь огни пролетающих самолётов. Свет фонарей, окон высотных зданий и огней вывесок, — город затмевал небо, как будто считал себя важнее всего мироздания. Усталость всегда подталкивает к медленным философским размышлениям: о мире, о себе, о городе. Джиюн думала осторожно, нащупывала после неожиданного всплеска смущения робкие эмоции в своей груди. Они были там, появлялись тихонько, легко и даже боязно согревали, обещая лучшее. Она неспешно пошла вдоль дороги, и магазины быстро закончились, а вместе с ними закончились и толпы людей. Впереди Джиюн видела лишь два смутных далёких силуэта таких же, каки она, нашедших время прогуляться по ночному городу. Маленький перерыв в бешеной гонке со временем и самой собой. В бешеном ритме жизни на себя оставалось меньше всего времени: час с утра, большую часть которого Джиюн тратила на маски, патчи и кофе, уговаривая себя проснуться и выйти в мир красивой, и чуть больше часа вечером, если не считать того времени, что она проводила в тренажёрном зале. Обычно, этот час Джиюн отдавала написанию песен или просмотру дорам, погружаясь в чужие переживания и даже эпохи. Этот распорядок дня казался привычным, но было в нём что-то в корне неверное, неправильное, как если бы Джиюн упускала нечто очень важное. То, о чём так много говорили англоязычные блогеры, — закаты и рассветы, путешествия, наслаждение чашкой кофе по утрам. И самое ужасное в том, что она не получала обещанного удовольствия: когда заставляла себя проснуться до рассвета, чтобы встретить его с чашкой кофе, то думала лишь о том, что могла бы поспать на полчаса дольше, а кофе, сваренный второпях, горчил; когда останавливалась, чтобы посмотреть на закат, её толкали проходившие мимо люди, бросали ей то в лицо, то в спину, что нечего стоять, открыв рот, это не смотровая площадка. Обещанный мир за пределами постоянного бега по кругу не приносил радости, а скорее отвлекал от попыток выжить, и не было в этом ничего спасительного, только гложущее ощущение вины за то, что не вписывалась и в эти рамки. Джиюн успела заметить, как под ногой появился слой тонкого скользкого льда, как мир вдруг перевернулся, и покрытые снегом деревья уже не двигались в такт с ней, как часовые, а застыли над ней свечками. Острая боль пронзила затылок, растеклась синяком на лопатках и совсем неправильно и не эстетично запульсировала ниже поясницы. И небо. Огромное высокое небо. В мгновение между тем, как лёгкие болезненно сжались, и тем, как она шумно некрасиво вздохнула, это небо застыло над ней. Широкое, необъятное, больше любого океана. С одной стороны его держали пики деревьев, с другой — огораживали здания небоскрёбов, Но Джиюн вдруг отчётливо поняла, как будто знала это всю жизнь, что небо не заканчивалось за деревьями, и его не могли сдержать высотки. Она было всегда, — высокое, бескрайнее, вечное. И такое умопомрачительно синее. Чужой силуэт загородил небо. Тёмный, размытый, и только сейчас Джиюн заметила слёзы в глазах. Они выступили от боли, или от… Она не знала. Силуэт протянул руку, красивая белая ладонь с длинными пальцами и заметными венами. Джиюн покачала головой. С ней всё в порядке, она встанет, просто… чуть позже, ладно? Ей просто нужно ещё немного времени наедине с этим небом, его молчаливым величием и покорным принятием всего, что творилось на земле. Рука исчезла, и краем глаза Джиюн заметила, как силуэт опустился рядом. — Вы замёрзните, — предупредила Джиюн. Даже она, одетая в тёплую зимнюю куртку, чувствовала, как начали дрожать от холода пальцы на руках, как снег пропитывал её джинсы, и как от ощущения холодной подтаявшей воды мурашками покрывались ноги. — Вы тоже, — ответил знакомый голос. Джиюн кивнула. Она уже. Джиюн не любила пафос, не любила избитые метафоры, но глядя на высокое тёмное небо, думала, что когда-то каждая из них была произнесена впервые, и тогда слова точно отражали то, что внутри. Мир менялся, и больше не хватало тех высоких слов, что написаны в книгах, метафоры больше не трогали души, потому что не были их отражением. Но она — она не могла сказать точно, что замёрзла от снега и зимы. Казалось, этот холод поселился внутри очень давно, сковал слова, мысли, желания, но Джиюн долго умело скрывала его, — скрывала за красивыми фразами, за агрессивными песнями, за современными объяснениями, у которых длинные и непонятные термины. Но всё было намного проще. У Джиюн замёрзла душа. Тот, кто лежал рядом, нашёл среди снега её ладонь, такую же холодную, обхватил её пальцы своими, тёплыми, твёрдыми, сильными. Этот кто-то не говорил ничего, просто грел её ладонь своей и вместе с ней смотрел в высокое небо. Джиюн повернула голову, сморгнула застывшие на ресницах льдинками слёзы. Она знала его, того, кто лежал рядом. Незнакомец из тренажёрного зала, который своей заботой делал холод в её груди не таким колючим. Его светлые глаза смотрели вверх и видели что-то недоступное Джиюн, что-то завораживающе красивое. Они были так близко, что она смогла различить тонкую грань линзы в его глазах. — Зачем вы их носите? — Так я выгляжу красивее. Джиюн не знала, понял ли незнакомец, о чём она спрашивала, но была уверена, что он дал честный ответ. О чём бы он ни говорил, он делал это специально, — старался выглядеть лучше, чем был, и Джиюн не понимала, зачем. Незнакомец был безусловно красив. — Какой их настоящий цвет? — Он повернул голову, посмотрел вопросительно, и Джиюн пришлось объяснить. — Цвет твоих глаз. — Тёмно-карие. Такой же, как и у многих корейцев. Это нормально, правильно, это — правда. Но почему-то в груди Джиюн сжалось от горечи: носить линзы каждый день, надевать их даже в тренажёрный зал, только ради того, чтобы быть красивым в глазах других людей. Этот светлый оттенок отличал его от многих, делал взгляд нечитаемым, и потому завораживающим, требующим вернуться и посмотреть ещё раз. Джиюн вернула взгляд к небу, — хотела увидеть в нём то же, что видел незнакомец. Больше не было смысла так его называть: он помогал в тренажёрном зале, оказался рядом сейчас, лежал и смотрел вместе с ней на небо и грел её руку своей. Но не было правильного названия для этого, — для человека, чьего имени она до сих пор не знала, влюблённость в которого ощущалась то как тёплый свитер, то как тонкий шлейф дорогого парфюма в метро, исчезающий за тысячью других запахов и мыслей. Он просто был. Просто Он. Джиюн думала, что стоит ей узнать его имя, как всё рухнет, станет отвратительно реальным, и с этим придётся разбираться. Ей придётся делать первые шаги, — узнавать его, ждать приглашения на ужин или в бар, спрашивать о его работе и семье; ему придётся отвечать, — выбирать место для первого свидания, рассказывать о себе. Всё перестанет быть случайностью, зимним чудом, случившимся с ними обоими, примет облик серой тоскливой реальности. — Я замёрзла, — призналась Джиюн, когда джинсы на ногах промокли от притоптанного снега насквозь, и она кожей ощущала стоявший на улице мороз. — Я живу недалеко, можете согреться у меня. Джиюн задумчиво молчала. Ещё одна маленькая приятная случайность, — он жил рядом. Может, именно поэтому выбрал этот тренажёрный зал, поэтому шёл в одну с ней сторону. Джиюн нравилось, что первые шаги делал Он. Ей не нужно думать, решать, брать ответственность; можно оставаться слабой рядом с ним, зная, почему-то заведомо зная это для всех ситуаций, что он придёт и спасёт. — Это неприлично, — после недолгой паузы ответила Джиюн. Ей интересно, что Он ответит, — согласится, что порядочные кореянки не ходят с незнакомыми парнями к ним домой, или придумает причину, на которую она не сумеет найти ответный аргумент, или судьба опять поведёт их незнакомым маршрутом. Тёплое чувство внутри подсказывало, что всё не должно закончиться вот так, в мокром холодном снегу, где они лежали уже неприлично долго. — Я не буду смотреть. Джиюн с трудом подавила тихий смешок. Он собирался не смотреть на неё всё время, что она будет в его доме? Это даже звучало глупо, но она и правда никак не могла с этим поспорить. Только Он мог точно знать, станет Он отворачиваться или нарушит своё обещание, и любые слова Джиюн не были бы достаточно весомыми. Любые, кроме слова «нет». Но говорить ему «нет» не хотелось, потому что это означало бы точку. Джиюн почему-то знала, что если откажет хоть раз, он больше не подойдёт и не заговорит с ней в тренажёрном зале, не станет предлагать свою помощь и пройдёт мимо, даже если она упадёт при нём, или вежливо поможет подняться, но не более того. Он выглядел как порядочный человек, который знал, что «нет» — это «нет», без двойных смыслов и тайных посланий. — Пойдём, — кивнула Джиюн. Он поднялся первым, отряхнул джинсы и тёмное пальто от снега и лишь потом протянул руку. Его кожа осталась тёплой, как если бы изнутри его самого согревало маленькое солнце, и Джиюн нравилось держать его пальцы, чувствовать, как от них вверх по руке разливалось приятное согревающее тепло, которое оседало в груди. Когда Он был рядом, всё странно менялось, — отступала серая тоска, натягивались струны в душе, и чуть тронь их, заиграют лёгкую светлую мелодию, и казалось, что она вот-вот нащупает в своей груди новые верные слова, а вместе с ними вернёт себе себя. Его ладонь продолжала сжимать руку Джиюн весь недолгий путь: он действительно жил всего в пяти минутах от того места, где Джиюн поскользнулась и упала, и в пятнадцати от тренажёрного зала. Вторая его ладонь, сжимавшая ручки спортивной сумки, покраснела от мороза, и тянуло взять её в руки, поднести к губам и согреть своим дыханием. Джиюн напоминала себе, что с незнакомцами так нельзя. С незнакомцами нельзя, но с ним, наверное, можно, — предательски нашёптывал внутренний голос. Он жил в высоком здании, собранном из стекла и металла, в таком, где обычно жили богачи, актёры и герои дорам, которые оказывались либо проклятыми бессмертными, либо низверженными небожителями. Благодаря поддержке родителей и сестры и успеху созданных ею текстов, Джиюн сама жила в похожем здании, может, чуточку менее помпезном и вылизанном, чуточку не таком успешном. Среди её соседей часто встречались начинающие будущие знаменитости, вся жизнь которых состояла из тренировок, кастингов, записи альбомов и слепой веры. Джиюн нравилось с ними разговаривать: целеустремлённые, желающие жить, — они вдохновляли на песни, с радостью проводили с ней редкие свободные вечера, учили маленьким незначительным фокусам, какие сами поняли, познакомившись с тысячами людей. Кто был соседом у него? Проводил ли Он с ними также много времени? Завёл ли друзей? Она не знала совершенно ничего о его жизни, — лишь жалкие обрывки, но даже из них могла соткать образ. Образ, который ей нравился с каждой открытой деталью всё больше. Лифт поднимался медленно, наполненный ненавязчивой музыкой и ароматом дорогого диффузора. Джиюн сколько бы ни старалась, не могла найти, откуда исходил тонкий аромат, но чувствовала, как им пропитывались её волосы и одежда. Теперь от Джиюн пахло деревом, табаком и чем-то едва уловимо сладким, и словно бы так было спокойнее, когда аромат окутывал, как тёплое одеяло. Он больше не держал её за руку, но стоял рядом, почти касаясь плечом её плеча. Это ощущалось правильно, — маленькая, почти незаметная, но всё равно существующая дистанция; она не позволяла надумать лишнего, но будто бы стирала волнение и тревогу, делая их ближе. В доме всё было таким современным, — Он приложил карточку к замку двери, один за другим загорелись два зелёных индикатора, раздался тихий щелчок. Он открыл дверь, повёл рукой, приглашая Джиюн зайти первой. Совсем немного в её душе ворочалось волнение, — почти незнакомый молодой мужчина привёл её в свой дом, и никто в целом мире об этом не знал; если станут искать, никогда не подумают о нём. Но рядом с ним не ощущалось ни опасности, ни волнения, как если бы они были знакомы очень давно, и этот визит не первый и не последний. Джиюн казалось, что она уже видела эту квартиру, знала, как расположены комнаты. — Я сделаю горячий чай. Принести тебе плед? Джиюн рассеянно кивнула, снимая куртку. Её взгляд скользил по полу и стенам, выхватывал детали. Его квартира выглядела слишком пустой, и потому ещё сильнее было ощущение, что Джиюн знала её, была уже здесь. Если зайти на сайт с новостройками, увидишь точно такой же интерьер и такую же планировку, как если бы Он заехал только вчера, но не хватало коробок с вещами. Может, ему, на самом деле, было плевать на эту квартиру, и уют ей придавал сыпавшийся за окнами крупными хлопьями снег и тепло, от которого у Джиюн покалывало щёки и пальцы. Она немного рассеянно кивнула, не до конца понимая, с чем соглашалась, — с пледом, чаем или своими мыслями. — Где у тебя ванная? Она встретила его чуть удивлённый взгляд и легко улыбнулась, словно хотела извиниться за все неудобства, что причиняла ему. Но Он кивнул и повёл за собой, ступая тихо, почти беззвучно, как если бы не хотел оставлять следов в квартире, не хотел, чтобы соседи знали, что здесь кто-то жил. В ванной — белые безликие полотенца, дорогие шампуни и бальзамы для волос, но всё такое же безликое. Единственное, что выделялось, — контейнер для линз. Маленькая чёрно-белая коробочка с аккуратно приклеенной наклейкой с Хэллоу Китти. Джиюн не сдержала улыбки, взяла в руки контейнер и аккуратно погладила выпирающий край наклейки. Легко было представить, как Он осторожно разглаживал её на плотном пластике, проверял, чтобы под липкий слой не попали соринки. Милая маленькая белая кошечка в розом платьишке махала рукой и совершенно выбивалась из идеального образа хозяина квартиры и её обезличенного интерьера. Кто мог подарить такое? Любимая девушка или младшая сестра? Джиюн вернула контейнер на место, сняла мокрые джинсы и аккуратно разложила их на крышке корзины для белья. В его квартире было не так влажно, но плотной ткани всё равно понадобится не меньше часа, чтобы хоть немного подсохнуть, и тогда Джиюн сможет уйти. В дверь тактично постучали, и она вздрогнула, ниже натянула край лёгкой толстовки. Он приоткрыл дверь, в щель просунулась рука, сжимавшая аккуратно сложенный плед. Бросая внимательные взгляды на зеркало (не увидит ли случайно?), Джиюн подошла ближе и забрала мягкую пушистую ткань. — Спасибо. — Чай будет через пару минут, — предупредил Он прежде, чем закрыть за собой. Джиюн прижала к груди плед и привалилась плечом к двери. Всё происходящее было таким странным, ощущалось как в нечто среднее между сказкой и фильмом для взрослых. Казалось, будто бы в двадцать два года уже не должно быть волнения и лёгкого румянца на щеках, и внутри теплилось желание попробовать на вкус свою взрослость. Позади возраст, когда прогулки после школы хватало, чтобы считать себя парой, когда просто выпить вместе кофе — уже отличное свидание, о котором с замиранием сердца вспоминаешь всю ночь. Но Джиюн, глядя на себя в зеркало, с красными после мороза щеками, обнажёнными длинными ногами, совсем не чувствовала себя взрослой. Это желание похоже на первую попытку накраситься, — ощутить себя такой же взрослой, как мама, заглянуть в будущее. Это желание неловкое и несмелое, но такое приятно тёплое и яркое. И казалось, что даже если это станет ошибкой, Он не упрекнёт. Он словно всегда был на стороне Джиюн и решал за неё. Может, решил и сейчас, отдав ей плед. Отложив его на край раковины, Джиюн сняла через голову толстовку и аккуратно сложила её рядом со своими джинсами. Потом можно будет соврать, что её край тоже промок от снега. Но на самом деле хотелось почувствовать, как мягкий плед обнимет обнажённые плечи, как интимно и чуть щекотно он будет касаться груди, и как каждый шаг будет наполнен волнением из-за мыслей, что, кроме пледа на ней, лишь нижнее бельё. — Как тебя зовут? — Джиюн замерла в дверном проёме, ведущем в кухню. Хотелось солгать самой себе, что залюбовалась им, увлечённо занимающимся приготовлением чая, но не вышло. На пороге держало не желание наблюдать за ним незамеченной, а скрутившийся в узел страх. Джиюн и сама не смогла бы точно сказать, чего именно боялась, — что Он сразу поймёт её глупые неуместные желания, или что прогонит, или что у самой не хватит духа подойти ближе, нарушить созданный образ идеальной корейской девушки, которую не зовут в бары и караоке, а нежно и долго гуляют с ней по паркам и угощают холодным американо. — Хёнджун. Он ответил так просто и быстро, словно ждал этого вопроса с первого дня их встречи. И больше не Он. Хёнджун. Красивое, подходящее ему имя. Успешный и образованный, — наверняка именно такой смысл вкладывали родители, выбирая ему имя. Но ведь можно иначе, — благополучие и воспитанность. Второй вариант нравился Джиюн намного больше: ей откровенно плевать, насколько он успешный, какое у него образование, потому что рядом с ним спокойно, понятно и тепло. Джиюн злилась бы на себя, будь её мысли о ком угодно другом. Молодая девушка должна беспокоиться о том, чтобы её будущий муж воплощал собой идеал, — красивый, успешный, образованный и состоятельный, ведь с другим невозможно будет выжить, его нельзя будет привести в компанию и улыбаться в ответ на восхищённые и завистливые взгляды подруг. С кем угодно другим, но не с Хёнджуном, ведь он пока не будущий муж, и выживать ему совсем не нужно. Она сделала осторожный шаг ближе. — Меня зовут Джиюн. Почему он не спросил? Джиюн чуть склонила голову на бок, рассматривая руки его руки, державшие чайник. Она привыкла додумывать за других, объясняя самой себе их поступки и слова. Иногда удавалось выставить человека в лучшем свете, иногда даже попытки Джиюн не спасали. Каким будет Хёнджун? Иррационально хотелось верить, что он сам всё объяснит, не дав Джиюн додумать за него. — У тебя красивое имя. Почему не назвала раньше? — Хёнджун поставил чайник обратно на подставку и повернулся к ней, привалившись бедром к кухонному шкафу. — Почему не спросил сам? — Джиюн, кажется, впервые прямо спрашивала о чём-то подобном. Не хотел знать, не было интересно, он забудет, — такие причины она придумала бы ещё вчера или с кем-то другим, но с Хёнджуном вырвалось само собой. Своей ласковой ненавязчивой заботой он легко сумел внушить, что с ним не страшно говорить, задавать неудобные вопросы и быть откровенной. Всего трёх встреч хватило, чтобы очаровать. — Потому что уже знал его. — Он пожал плечами, не приближаясь, не пугая ещё больше, и его взгляд заботливо не опускался ниже лица Джиюн. — После первой встречи спросил у администратора зала. Джиюн плотнее запахнула плед и опустила голову, пряча счастливую улыбку. Это в дорамах девушки не понимают, когда нравятся парням, смертные они или небожители, а в реальном мире ей нужно было лишь маленькое подтверждение своим догадкам. Хёнджун интересовался ей, не случайно искал с ней встречи и, кажется, совершенно не хотел её убивать. Это осознание подтолкнуло навстречу, дало силы сделать ещё несколько шагов так, чтобы их теперь разделяло расстояние вытянутой руки. Если захочет, Хёнджун сможет коснуться, притянуть к себе. Реальность шла вразрез со всеми фантазиями, — от наивных о том, что всё будет как в сказках и легендах, до самых смелых, в которых Джиюн сама делала первый шаг. Мир завис на несколько секунд, замер, и показалось, что даже снежинки за окном перестали падать, а задержались в воздухе, дожидаясь чего-то. — Ты боишься? — в замершей тишине голос Хёнджуна звучал заботливо, приглушённо. Она покачала головой, не собираясь признаваться в правде ни себе, ни ему. Длинные тонкие пальцы коснулись пушистого пледа на плече Джиюн, медленно скользнули ниже, как если бы их хозяин сам колебался, не зная, что правильнее выбрать и сделать. Она была уверена, что Хёнджун всегда будет решать за них обоих, — как решил первым заговорить, первым позвать к себе, первым назвать имя и, Джиюн хотела верить, первым влюбиться. Он делал зимнюю сказку возможной и одновременно реальной для них двоих. — А ты? — Джиюн подняла голову и встретилась взглядом со светлыми глазами Хёнджуна. Наконец, стало ясно, что напоминал их оттенок, — снежинки. Два маленьких кусочка льда, скрывавших правду, как снег укрывал дороги и деревья, прятал под своей голубоватой белизной все прочие цвета. — Боюсь, — признался Хёнджун, и это звучало так открыто и искренне. — Меня? — Себя. И того, что могу сделать с тобой. Джиюн сделала ещё один шаг навстречу. Обычно, за подобными словами прятались убийцы и преступники во всех её любимых романах, фильмах и дорамах, — люди, которые причиняют боль своим близким одним лишь тем, кем они рождены. Джиюн всегда считала, что после подобных слов нужно развернуться и броситься прочь, ведь такие предупреждения — всего лишь попытка манипуляции. Но против здравого смысла и рассудка она осталась стоять в двух шагах от Хёнджуна, чувствуя тепло его пальцев сквозь плед и слабо улыбаясь ему. Она слепо верила, что в любом правиле есть исключения, и Хёнджун — одно из таких исключений. — Что же ты можешь… сделать? — вопрос прозвучал без вызова, с искренним глубоким интересом. — Всё испортить. — Чем? — Тем, что впутаю тебя в свою жизнь, а потом не смогу отпустить. Джиюн точно знала, что он давал ей последний шанс сбежать, — один шаг либо к нему, либо от него, и он не станет останавливать или догонять, только смиренно примет её выбор. Это знание отличало Хёнджуна от всех персонажей, которых Джиюн осуждала за их глупые поступки и действия. Он сам был этим знанием, — островком уверенности и смысла в посеревшем мире. Джиюн никогда не считала себя той, кто попадёт в историю о внезапной влюблённости с первого взгляда, или той, кто влюбится за пару встреч, почти не разговаривая с человеком; но вот она здесь, закутанная в его плед, смотрящая в его ненастоящие светлые глаза и понимающая, что уже сделала свой выбор. Шаг к нему. Крепкие руки Хёнджуна обвили её талию, притянули к себе, вынуждая сделать последний шаг, сократить расстояние между телами до минимума. Джиюн опустила голову ему на грудь и закрыла глаза. Она чувствовала себя одновременно маленькой и взрослой, ощущала, как тепло в его объятиях, и что она отдавала это тепло, согревая в ответ. Больше не было важно, что она пропустила праздник, что они почти не знали друг друга; внутри снова появились слова, — звуки, которые должны утешить Хёнджуна, поддержать его, вселить уверенность, что ей не страшна боль, если он будет обнимать её, гладить по спине и волосам. Джиюн подняла голову и тоже сделала первый шаг, потянувшись к его губам. Правильные кореянки не целуют первыми, не разрешают такой близости до начала отношений, но она не была правильной кореянкой, как Хёнджун не был правильным «плохим парнем из дорамы». Они оба были людьми со своими судьбами, страхами и желаниями. Впервые Джиюн знала, что можно больше не прятаться, не скрывать себя за текстами песен и стихов, потому что примут любую. Почему она так решила, — она не смогла бы сказать, просто знала; так случается, когда находишь родственную душу, — слова становятся лишними, и всё угадывается на уровне чувств, а чувства не обманывают. Джиюн обхватила руками Хёнджуна за шею, позволяя пледу легко соскользнуть с её плеч, и он придержал тёплую пушистую ткань, прижимая её ладонью к спине Джиюн. — Какая смелая, — выдохнул Хёнджун в её губы. — Легко не бояться, когда тебя защищает король снега, — прошептала в ответ Джиюн и поднялась на носочки, чтобы губами коснуться его ресниц в молчаливом ответе на невысказанный вопрос.