пописайте в баночку, пожалуйста

Боль не такая уж сильная, откровенно говоря, но Юнги намеренно преувеличенно кривится, ёрзая на больничной койке и складывает руки на груди. Он обижен. На персонал, на обстоятельства, на свой глупый организм, который выкатил ему нихуёвый перформанс под конец года. Даже комнатный цветок в глиняном горшке раздражает его своим благоухающим и свежим видом, хотя в самом деле, что ему, этому цветку, страдать? Стой себе на подоконнике и жди, пока тебе принесёт воды заботливая медсестра в бирюзовом халатике. В процессе операции Юнги не был под наркозом – его даже не резали, но нижняя часть тела всё равно ощущается отвратительно: тянет, колет и болит. Вернулся, называется, в родное болото. Рабочая поездка завершилась буквально пару дней назад. Сначала всё шло прекрасно: вокруг близкие, настроение на высоте и ожидание новогоднего чуда, тихонько пробирающееся из самой глубины души. Даже когда ты взрослый дядя с кучей ответственности, так или иначе хочется поддаться всей этой волшебной атмосфере, напялить колпак Санты и посмотреть, какие песни чаще всего ты слушал те отвратительные одиннадцать месяцев до декабря. Юнги не любитель праздничной истерии и вообще считает капитализм всадником апокалипсиса, но даже в его списке дел ежегодно появляется пунктик "отпраздновать новый год с кайфом". Сегодня с кайфом получается только лежать на спине, не двигаясь, чтобы не чувствовать, как тело скорбит по удалённым из почек камням. Надо же, так долго создавать балдёжные, красивые камни, чтобы в один момент этот мудак доктор просто покрошил всё лазером. Будь Юнги почкой, он бы страшно расстроился. Принимая решение не быть язвой и вести себя вежливо, Юнги ждёт лечащего врача и успевает задремать, когда дверь, наконец, бесшумно приоткрывается. Снаружи поступает прохладный воздух: в коридоре сквозняки и постоянно кто-то шастает, а в палате хорошо, уютно. Юнги повезло – у него замечательный старший брат, живущий на широкую ногу, поэтому лежать среди чихающих и пукающих стариков не приходится. Одноместная палата со всеми удобствами в сложивщейся ситуации – лучший новогодний подарок. Дверь остаётся открытой ещё какое-то время, видимо доктора поймали прямо на входе, и теперь бесконечно болтают о чём-то своём, пока пациент ёжится от холода. Таки замерзает, бедный. Настроение опускается ещё на пару делений, и вот Юнги уже близок к отметке "злобный, ворчливый гном", но всё ещё держит себя в руках. В конце концов, у него ведь нет причин ругаться с доктором, верно? Все люди в этой больнице когда-то совершили самый отважный шаг в своей жизни, поступили в медицинский и продали молодость, чтобы лечить вот таких неблагодарных говнюков, ноющих из-за сквозняка. Снаружи до Юнги долетают обрывки диалога, но он, честно сказать, не слишком прислушивается, занятый размышлениями о том, как быстро его выпишут, и успеет ли он докупить подарки. Всё всегда упирается во время, даже если у тебя порядок с финансами – ты как обычный работяга будешь стоять в километровых очередях и молиться, чтобы осталась хоть какая-нибудь побрякушка. Спустя долгие минуты ожидания, дверь, наконец, открывается шире, и Юнги лениво поворачивает голову, проехавшись затылком по подушке, чтобы замереть и глупо уставиться на вошедшего доктора. Да быть такого не может. – Добрый день, – ласково и нараспев мурлыкает доктор, – Меня зовут Пак Чимин, я ваш лечащий... Распахнув папку с картой пациента, Чимин на мгновение теряется тоже и робко поднимает взгляд, будто бы желая убедиться – не показалось. – Привет, Чимин, – говорит Юнги. – Привет, – отвечает ему Чимин, так и оставшись у двери палаты для соблюдения некой дистанции. Наверное, хочет развернуться и сбежать отсюда как можно скорее. – Ты мой лечащий врач? – решая спасаться голыми фактами, Юнги неловко подтягивает одеяло ближе к груди. – Ага. События прошлых лет не сваливаются на Юнги тяжёлой лавиной, он бы и рад хоть что-то почувствовать кроме тупого и тянущего ощущения в пояснице, но внезапная встреча заставляет по крайней мере смутиться. На Чимине строгий, белый халат, застёгнутый на пару пуговиц, едва заметные возрастные изменения и уставший взгляд. Немного пушистые волосы естественного цвета, скорее всего, даже не уложены и расчёсаны наспех, и Юнги интересно, такие ли они как много лет назад и пахнут ли свежим шампунем. – Чувствуйте себя как дома, доктор Пак. Небрежно брошенная шутка после затянувшегося молчания словно приводит Чимина в чувства. Сбитый с толку, но тем не менее, не напуганный или не испытывающий отторжения, Чимин проходит вглубь палаты, оставляет папку на маленьком столике у кровати и идёт приоткрыть жалюзи, чтобы придать комнате человеческий вид. До сих пор так делает. Чимин и солнце – вещи неразделимые, ему надо, чтобы все окна в доме всегда были открыты, и, будь его воля, он бы наверное вообще запретил занавески и жалюзи по всему миру. – Болит что-нибудь? – интересуется, подсаживаясь к Юнги на краешек постели. – Рассказывай, жалуйся. – Ну, – Юнги вздыхает, – мне раскурочили половину почки, что-то там удалили, и я теперь ощущаю себя неполноценным, словно потерял важную часть себя. – Да ладно, тебя даже не вскрывали, там делов-то, – буднично, вполголоса произносит Чимин, начиная заполнять карточку, и на это Юнги поднимает брови в недоумении. Вот такие, значит, манеры у медиков? – Приятно знать, – отвечает и больше ничего не говорит. Тихое-тихое шуршание шариковой ручки и монотонное дыхание Чимина действуют как хороший асмр. На Юнги накатывают сонливость и меланхолия, внутри пробуждается странное, непонятное, и хочется начать расспрашивать о том, о сём, но будучи человеком воспитанным, хоть и вредным местами, Юнги послушно дожидается, когда его станут лечить. Начать разглядывать Чимина исподтишка кажется плохой идеей, однако, Юнги всё равно не может удержать себя от этого маленького удовольствия и то и дело бросает взгляд куда придётся. Ни капли косметики на лице, ровная и сияющая кожа, крохотные мешочки под глазами и старые знакомые веснушки на щеках – в этом весь Чимин. Повзрослевший и возмужавший, но по-прежнему нежный, как бы сказал один знакомый Ким Сокджин – котёночный. С огромным усердием выполняя свою работу, Чимин не обращает внимания на грубое вторжение в его личное пространство или, по крайней мере, делает вид. – Как у тебя дела? – вдруг обращаясь напрямую к Юнги, Чимин больше не звучит растерянным и смотрит с любопытством. – Тянет в паху, побаливает поясница... – Да я вообще про всё. В целом. Чем занимаешься, где работаешь? – Это какая-то анкета пациента? – Юнги хмурится. Защитные реакции в его организме работают как надо, так что от большого и страшного доктора прятаться не сильно хочется, а вот от бывшего возлюбленного – очень даже да. – Просто интересуюсь, – Чимин жмёт плечами, возвращаясь к работе, – если не хочешь, можешь не рассказывать. Что с поясницей, говоришь? – Побаливает. – Общее состояние как? – Адекватное. – Уже ходил в туалет после операции? – Нет, – мнётся Юнги. Он не знает, чего больше хочет: чтобы Чимин поскорее ушёл или наоборот остался. Солнце, разыгравшись, заливает светом всю палату от потолка до пола, и на стенах появляются мыльные тени. А волосы Чимина загораются ярким каштановым отливом. – В моче первые пару раз могут оказаться примеси крови, это нормально, не пугайся. Тебе нужно будет следовать моим рекомендациям, пить больше жидкости и говорить, если что-то беспокоит, я буду с тобой весь твой реабилитационный период. Юнги понимающе мычит. – Ещё какие-нибудь вопросы или жалобы? – Я работаю методистом в университете Ханьян, – абсолютно невпопад, после всех этапов отрицания и принятия, Юнги решает, что нет ничего страшного в обыкновенной, дружеской беседе. Когда ещё ему выпадет возможность встретиться с Чимином лицом к лицу, да и выпадет ли вообще? Дальше разговор не клеится. Убедившись, что с его подопечным всё в порядке, Чимин интересуется, как дела у родителей и Сокджина; без лишних подробностей сообщает, что он, вообще-то заведующий отделением, но поскольку пациентов много, приходится брать дополнительные обязанности. Впоследствии ничего, кроме молчания, между ними не остаётся. – Ладно, – складывая все свои бумажки в папку, Чимин поднимается с места, бегло окидывает взглядом палату, словно никогда раньше здесь не бывал, и прячет свободную руку к себе в карман. – Если понадоблюсь, спроси медсестёр, где я. Отдыхай, набирайся сил. – А я думал, что все врачи носят на шее стетоскоп, – снова вне контекста, бросает Юнги. – Я обменял его на кисель в столовой. – Ты же не любишь кисель. Лишь на секунду, на жалкую секунду Чимин меняется в лице, словно его броня необратимо пробита, и им получен гигантский урон. Не смертельно, но полоска здоровья значительно снижена, так что самое время Мин Юнги завалить своё ебало. – Увидимся вечером.

***

Кто бы мог подумать, что на этаже, где лежат исключительно взрослые люди, вдруг возьмут и поставят ёлку. Юнги даже не сразу обратил на неё внимание: он сначала следовал до туалета, окружённый мрачными мыслями, потом ковылял обратно и случайно попал в самый эпицентр событий. В общем коридоре двое рабочих как раз закончили копаться со старой, кое-где ржавеющей металлической подставкой. Ёлка, надо сказать, своим уставшим видом отлично вписалась в общую картину. Хоть и живая, но такая несуразная, честное слово. Торчащие в разные стороны плешивые ветки, осыпавшиеся иголки и уверенный, толстый ствол вместо утончённой ножки – Юнги тут же почувствовал ментальную связь с этим деревом. – Все неравнодушные могут присоединиться и помочь с украшениями, – сказала старшая медсестра, держа в руках коробку с мишурой. Придав своему лицу как можно более нейтральный вид, Юнги постарался продемонстрировать всё равнодушие, которое было в арсенале, на всякий случай фыркнул и съебался восвояси. Не хватало ещё в больнице заниматься общественной деятельностью. Всё это происходило утром, и к обеду большая часть отделения разбрелась по своим делам: кто по палатам, а кто уколы в задницы ставить. Не слишком проникшийся праздничной атмосферой, Юнги попытался почитать, но совсем скоро укутался в одеяло и заснул. Надо сказать, даже в вип-палате больничные койки – не райское ложе, и часа через два, а может, четыре, Юнги проснулся с ужасно ноющей спиной и раздражённо потянулся за телефоном. Ядовитый белый свет ударил в глаза, ослепив на первые пару секунд, а потом Юнги с удивлением обнаружил на экране блокировки миллион уведомлений, предложение по ипотеке от своего банка и 21:14 на часах. – Ёпт, – всё, что он смог из себя выдавить, причмокнув пересохшими губами. Поспал так поспал. Время ужина давно прошло, и немного странно, что Юнги никто даже не попытался разбудить. Ему, вроде, положено хорошо питаться и вообще набираться сил, так сказал его лечащий врач. Испытывая ужасную, навязчивую потребность срочно сходить в туалет, Юнги решил разобраться с этим позже. Переполненный мочевой пузырь нехило надавил ему и на мозг, и на все остальные органы. Бодро шагая по пустеющим коридорам, он краем глаза успел зацепить уже нарядную ёлку, мерцающую допотопной гирляндой, встретился со смутно знакомым аджосси по пути и только в туалете смог выдохнуть с облегчением. Ненадолго, правда. Жжение и прочие неприятные последствия от недавней чистки почек напомнили, какой Юнги неудачник, лежащий в больнице вместо того, чтобы готовиться к празднику в семейном кругу. Семья – это здорово, близкие люди – классно. Когда они не ебут мозги и не спрашивают одно и то же по пятнадцать раз, не лезут в душу и не раздражают своим присутствием. Воспоминания плавно опустились Юнги на плечи, пока он стряхивал последние капли и боролся с собой в вопросах гигиены. Руки он-таки помыл, преодолевая дикое желание немедленно вернуться обратно в палату и продолжить погружаться в ностальгию. Сложно не думать о бывшем, находясь не то что в одном городе – в стенах одной больницы. Чимин пару раз отмечал новый год с семьёй Юнги. Было ли весело? Разумеется. Мама и племянники полюбили Чимина с первого взгляда; дети вешались ему на шею бесконечно, заставляя Юнги скалить зубы, а мама подшучивала, что большой и страшный Юнги ревнует к двум мелким хулиганам. Находясь в тёплом семейном кругу, Юнги даже однажды задумывался о предложении, однако, удачного момента впоследствии так и не подвернулось. Может оно и к лучшему. Дверь с тихим шорохом приоткрылась, и в палате сначала появилось кошмарно сонное лицо, а после – и весь остальной Пак Чимин. Вспомни солнце... – Не спишь? Глядя на банку энергетика в чужих руках, Юнги глуповато моргнул, а его живот, пустой с самого обеда, требовательно булькнул. – Я тоже хочу энергетик. – Тебе нельзя, – Чимин с тактичным безразличием отодвинул разбросанные вещи на тумбочке, положил туда свой телефон и присел на край постели. – Мне ещё дежурить всю ночь, без кофеина я отключусь минут через десять. – Не повезло тебе. – Не то слово. – А я вот ссу песком. Покачивая жестяной банкой с остатками газировки на дне, Чимин вдруг захихикал. Немного нервно, и если бы Юнги не был с ним знаком, то подумал бы, что доктор просто веселится. С кем ещё ему поговорить в полупустой больнице, если не с Мин Юнги, жалким и голодным, проспавшим невкусный ужин. Желудок снова заурчал: в тишине и темноте больничной палаты, Юнги клянётся, он услышал матершинные слова на языке внутренних органов. – Голодный? – Чимин устало опёрся щекой о собственное плечо, и свет из коридора красиво выделил его самые привлекательные очертания. Насколько нужно любить людей, чтобы пойти в медицину? Таким вопросом Юнги задавался не раз в течение всей своей жизни. Чимину очень подходит его профессия. С большим и добрым сердцем, с его упорством и любовью ко всему живому на свете, он бы, наверное, мало где нашёл своё место. Хотя так случается, что даже самая трепетная любовь порой изматывает. В крошечных морщинках в уголках глаз собирается жёлтый свет, отважно пробирающийся сквозь мутное стекло в двери – любой бы нашёл это чертовски живописным. Глядя на Чимина сейчас, Юнги не видит в нём прежнего безнадёжного романтика и пока не может понять, что испытывает. Кто знает, может быть, Чимин всё ещё верит в чудеса и спит с плюшевой акулой из икеи, а может быть – ненавидит понедельники и больше не загадывает желание в последние минуты уходящего года. – Я пропустил ужин, – признаётся Юнги. – Ничего страшного, мы можем это исправить, – хватая с прикроватной тумбочки телефон, Чимин колдует над экраном пару секунд и поднимает глаза, сталкиваясь с внимательным взглядом. Юнги тут же стыдливо принимается разглядывать орнамент на пододеяльнике. – Поскольку я твой лечащий врач, я допускаю немного курочки, только не острой и не слишком жирной. – Это совсем не обязательно. – Я так или иначе собирался заказывать еду, поэтому тебе решать, присоединиться ко мне или остаться голодным до утра, – Чимин жмёт плечами, – а на завтрак будет овсяная каша без сахара. И булочки на пару́. Разряд раздражения проходится по телу Юнги вместе с мурашками. Он ненавидит пресную еду до трясущихся коленей – человечество однозначно выдумало приправы не просто так. – Закажи мне тоже немного, – в конце концов, соглашается он, – мы можем поговорить, если это комфортно. Я бы с удовольствием послушал, что у тебя нового. Чимин сдержанно улыбается. Лишь спустя какое-то время, с благоговением принимая еду из спасительных рук, Юнги понимает, что Чимин, не уточняя деталей, выбрал всё самое вкусное. Как будто знал наверняка, что точно понравится им обоим.

***

Рано утром, едва Юнги успевает продрать глаза, к нему врывается медсестра с пластиковой банкой и очень настойчиво требует пойти помочиться. Тот факт, что в тридцать лет жизнь Юнги начала крутиться вокруг туалетной кабинки, на самом деле сильно огорчает. Но будучи человеком исполнительным, Юнги откидывает одеяло, сверкая голым торсом, залезает в тапки и идёт по чётко выверенному маршруту. Вот ёлка, а вокруг неё две бабульки; дальше – окно, из которого виден задний двор больницы, а на улице, между прочим, идёт снег. После стабильно тёплой погоды, влажные дороги покрылись коркой льда, а снег немного припудрил крыши и невзрачный, серый асфальт. Ощущая себя растрёпанным снегирём, Юнги опирается о подоконник, прослеживая взглядом летящую мимо большую снежинку. Хорошо всё-таки, что он не снаружи. Дворник в громоздкой фуфайке и резиновых калошах размахивает метлой, очищая тропинки, и по нему не скажешь, что человек особенно счастлив. Были времена, когда Чимин тоже радовался первому снегу ровно до момента выхода из квартиры. Когда ты в безопасности, и тебе не нужно бороться за жизнь в семь утра, стоя на автобусной остановке, снег конечно ощущается маленьким земным волшебством. Пока Юнги лежит в этой больнице, мысли о Чимине точно так же одна за одной покрывают его с ног до головы, заставляя то грустить, то улыбаться, то быть в замешательстве. Он даже не помнит толком, почему они расстались. В какой-то момент отношения начали казаться работой – постоянное недовольство, то любовь, то нелюбовь, и всё пришло к своему логическому завершению очень скоро. Но было ещё кое-что. Выводы, к которым Юнги так и не пришёл, сколько бы не стремился. Слишком много дел, много решений и ежедневный выбор, стоящий чересчур остро; Юнги бы надавал себе двадцатилетнему с десяток подзатыльников просто за буйный нрав. – Доброе утро. Дёрнувшись, Юнги недовольно оборачивается и видит Чимина в его дежурном белом халате. На шее у него висит стетоскоп. Усмехнувшись, Юнги качает головой. – Специально так подкрался, чтобы довести меня до приступа, а потом сразу послушать моё мёртвое сердце? – Технически... – начинает было Чимин, однако, тут же сдаётся и просто становится рядом, держа руки в карманах. – А впрочем, не важно. Как самочувствие? – Вот. Юнги показывает зажатую в ладони пластиковую баночку, немного разглядывает её и подмечает, что там имеется ещё и мерная штриховка. Пописайте, гражданин, в баночку, пожалуйста – ровно три миллилитра, и ни каплей больше. Дурацкая шутка в голове звучит высоким голосом Чимина, и Юнги тихо хихикает себе под нос. – Что смешного в контейнере для сбора анализов? – спрашивает Чимин. – Ничего. – Но ты ведь смеёшься. Стоя вот так близко, под естественным дневным освещением, Юнги замечает в чужих волосах неоднородные прядки, едва-едва заметные, но выделяющиеся. Должно быть, привычка Чимина краситься в домашних условиях никуда не исчезла, и теперь Юнги интересно, делает ли Чимин всё ещё свои дохуя-ступенчатые уходы и зажигает ли ароматные свечки, которые пахнут средством для чистки ковров. Много времени прошло, у самого Юнги тысячу раз поменялись взгляды на мир, привычки, и появились серьёзные, взрослые задачи. Но сердце по-прежнему греют воспоминания, когда они с Чимином вдвоём ели бургеры на балконе и боролись за права сирени, которую хотел выкопать противный дед с первого этажа. – Ты чего так уставился? – Да задумался просто, – Юнги отворачивается, испытывая муки совести за своё неумение отделять деловое от личного. – Мне вообще-то давно следовало сдать анализы, просто на улице пошёл снег, и я остановился помечтать о свободе. – Понимаю, – Чимин вздыхает. – Тебя не будут долго здесь держать. Если всё будет хорошо, поедешь восстанавливаться домой. – Было бы славно. – Какие планы в новом году? О, на подобный вопрос Юнги отвечает в который раз за последний месяц. Ему не близка концепция чистого листа, если это касается нового года, дня рождения и прочих сомнительных мероприятий. Ничего колоссально не меняется за одну ночь: планета не вращается с каждым годом быстрее, и Юнги – не филиал бухгалтерии, чтобы к новому кварталу готовить отчёты и придерживаться чёткого плана. Жизнь в достатке и стабильности научила его разбираться в своих желаниях и грамотно ставить цель, а не хвататься за всё сразу с понедельника, первого января или с наступлением юбилея. – Пока ничего не хочу, – говорит он, – работы хватает, особо ни в чём не нуждаюсь. Возможно, сгоняю в отпуск. – Понятно, – Чимин не смотрит на Юнги, он как будто разговаривает сам с собой или опасается, что кто-нибудь услышит, о чём тут заведующий болтает с простым пациентом. – А как там... на личном? – Всё как у человека прямоходящего. Свадьба, развод и встречи с детьми по выходным за хорошее поведение. Ответом служит неловкое молчание. Некоторое ощущение проёба повисает над Юнги грозовым облаком, и вот снег уже падает не на крышу, а прямо на глупую голову. Только сейчас до него доходит, что Чимин, вероятно, тоже чувствует себя растерянным и боится ворошить прошлое, не зная, как подступиться и что спросить. Любопытно ли ему, неудобно или он вообще разговаривает с Юнги из вежливости – не важно. После расставания они ни разу не общались и запомнили друг друга как бывшие, а к бывшим, как известно, и отношение в обществе соответствующее. Чимини всегда был отходчивым человеком, моментами слишком добрым или, в силу своего воспитания, невероятно мягким. Есть основания полагать, что он пытается оставить хорошее впечатление даже после внеплановой встречи в долбанной больнице, где Юнги заставляют откладывать залежи песка в пластиковую банку. – Это была шутка, – в который раз за утро, Юнги спешит оправдаться. – Извини. – Довольно странное представление о юморе. Заметно похолодевший, Чимин больше не стремится поддержать разговор, ещё совсем немного стоит рядом и говорит, что пора поработать. В течение дня они с Юнги не пересекаются, и Юнги варится в своём чувстве вины, пропадая в интернете.

***

– Ты спишь? Снова вечер, в палате снова комфортный полумрак, и Чимин крадётся к постели Юнги так, словно ему нельзя находиться здесь или вокруг, скажем, сотня ловушек. А Мин Юнги – принцесса в заточении. – Не сплю, – как ни в чём ни бывало, как будто не он несколько часов подряд ненавидел себя за сущий пустяк, Юнги садится и сдерживает смачный зевок. – Очень плохо, – ворчит Чимин, – как ты собираешься выздоравливать, если не даёшь организму отдыхать? – Ты меня поругать пришёл? – Нет, – опускаясь на своё излюбленное место на кровати Юнги, Чимин ведёт себя странно. Внутри него очевидно какой-то конфликт, но кто кому пытается навалять, Юнги пока не понимает. Умоляющий взгляд – то, что он видит перед собой, и честно говоря, Юнги готов исполнить всё, о чём Чимин сейчас так отчаянно молчит. – Что тогда? По спине ползут крошечные мурашки, и живот сводит тревожным спазмом, но это не похоже на страх или предвкушение пиздеца. Юнги нервничает, ожидая. Во-первых, Чимин в этот раз подобрался слишком близко, а подобного опыта у Юнги не случалось очень и очень давно. Слышать дыхание другого человека, ощущать его на своей коже – это до безобразия романтично и ужасно интимно. В жизни Юнги до сих пор не было места серьёзным отношениям, и бабочки в его животе скончались от старости, если вообще там когда-нибудь жили. Во-вторых же, Юнги удивляется, как мало Чимину потребовалось времени, чтобы снова начать разжигать пожары внутри одними только глазами. Может быть, по старой памяти, а может и нет – но весь разум Юнги буквально вопит и требует немедленно постараться для Чимина, как только тот откроет рот и произнесёт хоть слово. – Скажи мне, ты тоже не понимаешь, как нам следует вести себя друг с другом? – в конце концов, тихо говорит Чимин. Голос не дрожит и не срывается на шёпот, но Юнги пробует его на вкус, прокручивая в голове вопрос, и вдруг осознаёт, что Чимин нуждается в ясности. Его немая просьба заключается в банальном желании разобраться, какие отношения между ними сейчас. Злится ли Юнги? Вообще-то, он даже не помнит, какие эмоции испытывал во время расставания. Ненавидит ли Чимина? Полнейший абсурд. Хочет ли он снова пустить Чимина в свою жизнь и свалить всё на мифические силы судьбы? Ваш запрос находится на рассмотрении. Юнги не знает, он смущён, и что бы там ни работало в его мозгу, отвечающее за мыслительный процесс, оно определённо нуждается в кофе-брейке. – Не понимаю, – с лёгким опозданием, но зато предельно искренне отвечает Юнги. – Я много размышлял над этим и пришёл к выводу, что мы либо должны закрыть этот гештальт, либо дождаться завтрашнего дня и больше никогда не разговаривать. Какой вариант тебе ближе? – А что будет завтра? – Тебя выписывают, – слава богу, Чимин отодвигается на допустимое расстояние и слегка разгружает нервную систему Юнги. Посиди он так ещё пять-десять минут, у Юнги бы хлынула кровь из носа, как в анимешных гифках. – Верно, – с недоверием глядя перед собой, Юнги испытывает потребность прикрыться одеялом, но в палате довольно душно, а футболка и так прикрывает всё, что требуется. – Как я мог забыть. – Ты и не знал, – Чимин хихикает, – тебе должны были сказать только завтра с утра. Сюрпризы от медиков, понял? – Сколько энергетиков ты сегодня выпил? Игривая улыбка пропадает с чужого лица, и перед Юнги вновь тот Чимин, которому впору читать лекции о здоровье и измерять давление. Слишком озадаченный, в меру грустный и непроницаемый; плюс триста к здоровью и плюс тысяча защиты. – Прости, что веду себя так, – дежурным тоном отзывается Чимин. – Нет-нет, Чимин, всё хоро... – В моей жизни очень мало людей, с которыми я могу отпустить себя, – снова всё испортил. Внутри у Юнги звучит сигнал бедствия и где-то на фоне подвывает сирена, он так много проёбывался за эти пару дней, что впечатлений хватает уже на весь грядущий год. – И прости, что перебил. Дашь мне свой номер? Ответ на вопрос очевиден, как слово из трёх букв, нарисованное на заборе. С готовностью кивая, Юнги чуть-чуть выходит из зоны комфорта, но такие изменения не пугают его и не кажутся смертельными. Последние пятнадцать лет именно Юнги был самым инициативным и проворным, именно он стрелял номера направо и налево, а теперь его тоже немножечко сняли. Прошлый Юнги, юный и борзый, без тормозов, смеялся бы сейчас во весь голос. Нынешний Юнги покорно диктует номер телефона, готовый от смущения провалиться сквозь одеяло. – Я не удалял его примерно два года после расставания, – сообщает Чимин. – Как в итоге понял, что пора удалять? – Как-то со временем само пришло, – Чимин жмёт плечами. – Сходим на кофе после нового года? – Да, конечно, – как можно естественнее, Юнги много раз кивает и строит из себя самого невозмутимого человека на свете, – Напиши мне потом.

***

Сообщение Юнги получает-таки за пару дней до нового года, паникует и в конце концов отвечает, что с удовольствием выпьет с Чимином кофе, если они найдут хоть одно свободное место в кофейнях по всему городу. Народу на улице действительно тьма. С неудовольствием пробираясь сквозь толпу в метро, Юнги испытывает на себе все прелести предпраздничной суеты и крайне сильно удивляется, поднявшись наверх. Около станции людей не так уж много, и все они в основном курсируют от дверей до остановки и обратно, не расплываясь по улицам и не создавая живых пробок. – Как тебе удалось отыскать такое спокойное место? – удивляется он вслух, как только встречается с Чимином лицом к лицу. – Секрет фирмы, – улыбается Чимин и больше никак не комментирует. Откровенно говоря, Юнги поражён до глубины души. Наблюдать за переменами в человеке, с которым знаком сильно давно – это не только любопытно, но ещё и опасно для тонкой душевной организации. Ежеминутно Юнги подмечает у себя то сбившийся пульс, то искры из глаз, и вот ему снова двадцать лет, и красивый мальчик ведёт его на свидание. Свидание ли? По чужому лицу непонятно, какие эмоции одолевают Чимина и вообще, чувствует ли он хоть что-нибудь похожее. Они прогуливаются пешком до дверей небольшого заведения, берут кофе с выпечкой и занимают удобный столик в полупустом зале. В совершенно бестактной манере, Юнги залезает в чужой кошелёк и делится с Чимином мыслями о рентабельности этой кофейни, но обсуждение незаметно сворачивает в сторону синнабонов в глазури. Внутри Юнги с готовностью ворчит желудок. От Чимина невозможно оторвать взгляд. Ароматы кофе, сладостей и долетающий через стол шлейф ненавязчивого парфюма, кружат Юнги голову, унося за собой в волшебный мир расслабления и розовых единорогов. Сквозь сверкающую дымку вдруг появляется Чимин, наклоняясь всё ближе и ближе, и мягкий голос баюкает Юнги как дитя в колыбели, пока... – Хён? Помешивая ложечкой капучино и безжалостно уничтожая рисунок на пенке, Чимин внимательно смотрит со своего места, а Юнги, кажется, требуется неотложная медицинская помощь. – Тебе нехорошо? – Да как-то наоборот, – мямлит он, – место слишком уютное. Так и клонит в сон. – Понимаю, – Чимин деликатно откусывает свой вензель с малиной, промакивая уголок губ салфеткой. – Как поживают твои почки? – Ты действительно хочешь обсудить это прямо сейчас? – вздыхает Юнги. – Медицина – мой спасительный остров. Когда не знаешь, о чём поговорить, спроси у человека, где болит, и часа полтора он точно не заткнётся, – со смехом заявляет Чимин. У Юнги от такого поворота изо рта чуть не выпадает кусок запечёного персика. – Нам с тобой не о чем поговорить? – Просто шучу, – мягкая улыбка, которую Чимин предпочитает тут же спрятать за стенкой чашки, со всего размаху влетает Юнги между глаз. Очевиден ли он так сильно? В хорошем ли настроении Чимин, и куда их обоих ведут неловкие переглядки – ни на один из вопросов Юнги не может найти ответ. К своему огромному стыду, Юнги хранит в истории запросов в гугле несколько строчек с громкими названиями от: "Нормально ли снова начать встречаться с бывшим" до "Могут ли чувства к человеку вернуться после расставания". Если бы была возможность пристать к любому живому существу с этими вопросами, Юнги бы не терял ни секунды. Маленький червячок сомнений медленно ковыряет мозг изнутри, заставляя выдумывать тысячи причин, почему нет, но Юнги так отчаянно хочется да. Чимин всё ещё полностью в его вкусе: он красивый и приятный, от него вкусно пахнет; с ним есть, о чём поговорить. А теперь Чимин ещё и молодой доктор – да Юнги за ним как за каменной стеной. И пока кофе в чашках неминуемо остывает, молочная пенка оседает и растворяется, а время куда-то торопится, каменная стена продолжает непринуждённо рассказывать о поездках, пустых коридорах в больнице и планах на новый год. – Как ты смотришь на то, чтобы прогуляться до праздничной ярмарки здесь недалеко? – ближе к девяти предлагает Чимин и не встречает ни капли сопротивления. Что-то определённо происходит между ними, пока Юнги галантно подаёт Чимину пальто, пока они неторопливо шагают вдоль освещённой улицы, залитой бесконечными сотнями фонарей и мерцающих лампочек. Под ногами – серая, сухая плитка, и на улице плюсовая температура, несмотря на конец декабря, но сердце Юнги всё равно преисполнено торжеством и праздничным настроением. Ярмарка ещё издалека звучит как веселье, как детский смех и взрыв шипучей карамели во рту. Юнги и Чимина встречает роскошная арка, украшенная мишурой, ёлочными игрушками и леденцами. Громкая музыка, аутентично звенящая из громкоговорителей на столбах, добавляет атмосферы, несмотря на помехи и тихий треск. В самом дальнем уголке торговой улицы располагается вагончик с горячим чаем, и Чимин, как будто знающий заранее, направляется прямиком туда. – Позволь мне угостить тебя, – говорит Юнги, торопливо расстёгивая бумажник, и тут же спотыкается о тихое хихиканье, которое Чимин издаёт в самой очаровательной манере на свете. Это просто катастрофа. – Я буду облепиховый с корицей. – Тогда два облепиховых, пожалуйста, – Юнги уверенно протягивает деньги, но сотрудница бросает на них смущённый взгляд. – Это бесплатно, сэр. Крошечное хихиканье вновь тоненьким звоном серебряных колокольчиков доносится до Юнги, и сердце делает уверенный "бум-с". Обнимая холодными ладонями стакан с ароматным чаем, Чимин ведёт за собой к пустым скамейкам и предлагает посидеть так немного. Комфортная суета погружает в предвкушение новогодней ночи. Хочется бросить себя на диван, взять бокал шампанского и отложить надкусанный бутерброд с икрой на тарелку. Хочется уютного пледа и долгих разговоров вполголоса. Юнги вдруг пугается, что сильно бежит вперёд или вовсе напрасно строит воздушные замки, но молчать он больше не может физически. Когда, если не в канун нового года, творить чудеса? – Скажи, – осторожно пробует он, – что ты думаешь по поводу нашей внезапной встречи? – Так бывает, – отзывается Чимин, – планета круглая, мы не можем быть уверены, кого и где повстречаем в следующую секунду. – Тебе не кажется, что это некий шанс попробовать всё исправить? – Мне кажется, мы ничего не ломали, чтобы исправлять, – Чимин перебирает пальцами. Нежный румянец на его щеках выглядит очень кстати, и Юнги пропускает свою очередь говорить, не в силах отвести взгляд. – Хотя я очень много размышлял о том, что сделал для расставания и наоборот, чего не сделал для отношений. Близкие люди считают, что мы с тобой не сошлись характерами, и это довольно близко к правде. Не находишь? – Честно, говоря, я мало помню, что творилось в моей голове в те времена, – виновато опустив голову, Юнги считает себя обязанным выпустить наружу все сомнения и быть с Чимином открытым, – наш разрыв казался естественным ходом событий. Всё пошло наперекосяк, и я много злился, а теперь я осознаю, что наверное, не был достаточно зрелым, чтобы сесть и поговорить как положено. – В такие моменты за нас всё решает сердце. – Я думаю, что любил тебя так, как умел любить в принципе, – Юнги усмехается, – было сложно смириться с расставанием, а потом у меня появились другие проблемы, которые требовали времени, и я плюнул на всё. Прости, что не попытался спасти нас. – Глупости не говори, – отмахивается Чимин, – если ты виноват, значит и я тоже. Никто из нас не был жертвой, нам сильно не хватало зрелости. Только с возрастом я начал понимать, что к чему. По мере взросления ты смотришь на мир, набираешься опыта и можешь делать другие выводы, иногда наиболее приближенные к реальности. Хотя даже сейчас я часто бываю не прав. – И это нормально! Не обязательно быть правым, – вспыхнув, как новогодняя гирлянда, Юнги немедленно одёргивает себя и продолжает с ласковым нажимом, – было бы славно, если бы ты оставался собой, Чимин. Тебе совсем не обязательно пытаться влезть во все стандарты "большого взрослого". Я подметил, что ты ведёшь себя сдержанно, пытаешься всё контролировать и взваливаешь на свои плечи каждое коромысло, которое тебе суют под нос. В моменте Чимин вдруг прыскает от смеха, не удержавшись, и Юнги вопросительно поднимает брови. – Что? – Ничего, – мотает головой, – просто слово забавное. Ты такой аджосси. – Поверить не могу, что ты остановил мою пламенную речь, чтобы начать задирать меня. – Нет, – мягко отзывается Чимин, – вовсе нет. Я врач, Юнги. Обязанность всё контролировать – часть моей профессии, и я уже не могу без этого жить, понимаешь? И я говорил, мне в последние годы стало слишком сложно открываться перед людьми, так что потерпи меня чуть-чуть, пока я не пойму, что пришло время отпустить себя. – Не хочу терпеть, – чисто из вредности, бормочет Юнги себе под нос, – единственное, чего я очень хочу – это поцеловать тебя. На большущей горке по соседству радостно кричит чужой ребёнок, ярмарка по-прежнему насквозь пропитана запахом орехов и печёных сладостей. Не торопясь, Чимин делает глоток чая из своего стакана и приближается к Юнги, чтобы чмокнуть его в губы. Лампочки над их головами превращаются в мыльную текстуру боке, и ничего больше не имеет значения так сильно, как тёплые губы, целующие его восхитительно и правильно. Подкрадываясь бесшумно, на цыпочках, поздний вечер несёт за собой морозец, и с неба на лохматую, влюблённую голову начинают падать первые робкие снежинки. Постепенно они превратятся в обильный снегопад.