Кровь обращается кристаллами

      Из тех немногочисленных воспоминаний, которыми с ним до смешного неохотно делились Джодах, Окетра и Райя, Джон знал, что Лололошка не из тех, кто много говорит. Он отмалчивается большую часть времени и открывает рот только делу, скорее играя роль молчаливого слушателя, которого можно использовать в качестве жилетки и выплакаться без опаски получить непрошеный совет или конструктивную критику. Достаточно пассивный в разговоре, раньше он не говорил своего мнения, пока его не спрашивали. Сам Джон за проведенное с ним время выяснил, что после возвращения воспоминаний к Лололошке, можно сказать, вернулась и его личность, и теперь он не держал рот на замке, а высказывал все, что думал, нравилось это окружающим или нет, и Джону это, честно говоря, даже приносило удовольствие. Иметь в напарниках молчуна было бы слишком скучно. И даже так за Лололошкой сохранялась привычка молчать, в отличии от него, которого хлебом не корми — дай поболтать обо всем на свете.       Молчать рядом с Лололошкой оказалось до странного приятно — тишина в его компании была далеко не неловкой и тяжелой, как это обычно бывает, а даже расслабляющей. С ним Джон всегда чувствовал себя в своей тарелке, даже если не знал, чем нарушить ненавистное молчание, которое напоминало о холоде старого семейного дома, когда Саша покинула его навсегда.       Но не сейчас… сейчас все было иначе.       День сейчас или ночь сказать было нельзя, да и не существовало в Архее такого понятия, как смена времени суток. Небо всегда было одно и то же — мрачное, тяжелое, повисшее над головой, как занесенный в смертном приговоре топор или меч, которым вот-вот отрубят голову. Единственное, что хоть как-то разбавляло атмосферу — маленькие сверкающие созвездия и яркие полосы сине-фиолетовых цветов, разбросанные по всему небосклону, как мотки дорогой атласной ткани. Если не знаешь, чем себя занять, можно просто улечься на траву и понаблюдать за сверканием далеких звезд — если это звезды, конечно — собирать их в созвездия и придумывать названия.       Так или иначе, по внутренним часам Джона прошло примерно несколько суток с того момента, как они развоплотили Лололошку. И за все это время он не подал ни единого признака жизни, оставаясь бесчувственным и безмолвным настолько, что человеку со слабым зрением могло показаться, что в палатке лежит труп. Джону такое не грозило, во многом потому, что он соколиным взглядом вцепился в медленно вздымающуюся грудную клетку, чтобы быть уверенным, что Лололошка все еще дышит и все еще жив.       Раз в несколько часов приходил Беренгарий, чтобы влить в него один из своих целебных отваров, и делал он это с таким лицом, будто пытался душу с того света достать — Джону хотелось рявкнуть на него, чтобы перестал корчить такую мину, будто они травы и зелья в пустую тратят. Он знал, конечно, прекрасно знал, что ни Беренгарий, ни кто либо из тех, кого они привели за собой из сонного измерения так не считает, но их траурные лица сильно давили на его из без того расшатанные донельзя нервы.       Лололошка выглядел даже хуже, чем Сайрисса. Если бледность ее никогда не видевшей солнца кожи сильно в глаза не бросалась и понять, что ей плохо, можно было разве что по испарине на лбу, хриплому дыханию и залегшим под глазами почти черным мешкам, то Лололошка и правда выглядел так, будто его совсем недавно откопали и вытащили из гроба.       Загорелая кожа — белее снега, волосы — спутанные, местами прилипшие ко лбу из-за пота. Губы сухие и потрескавшиеся, щеки впалые, будто он очень долго ничего не ел. Были ли это отголоски того самого вечного голода, о котором говорили все развоплощенные, или просто последствия страшного истощения, Джон не знал, но собирался узнать.       — Ты все еще здесь?       — А где мне еще быть?       Джон не стал оборачиваться, потому что и так знал, кто именно пришел. Хотя меньше всех он ожидал услышать Сайриссу, именно она сейчас стояла за его спиной с наверняка сложенными под грудью руками и строгим, почти нечитаемым выражением лица. За свою долгую жизнь он повидал много людей-загадок, которых щелкал, как орешки, и она не стала исключением — но было все же что-то цепляющее в этой последней эльфийке. Что-то, что заставляло Джона чувствовать себя неуютно и уютно одновременно с ней. Странное сочетание. Но вместе с тем — интересное.       — Он не проснется ближайшие несколько скифосов точно. Тебе не зачем тут сидеть и ждать.       — Что это я слышу? — он усмехнулся, все-таки повернувшись к ней. — Ты что, беспокоишься обо мне?       Отдых пошел Сайриссе на пользу — щеки стали румянее, в глаза вернулся здоровый блеск и огонь борьбы за свою жизнь. Она действительно не собиралась позволять истории своего рода кануть в лету.       — Ага, как же, — она недовольно сморщила нос, будто почувствовала отвратительный запах, и посмотрела на него своими удивительными зелеными глазами — такими же яркими, какими оставались даже спустя миллионы лет леса Архея. — Просто не хочу, чтобы ты понапрасну тратил свои силы. В нашем положении это может быть опасно.       — Да, это я уже слышал, — он небрежно отмахнулся от ее слов, помахав рукой в воздухе. — Слушай, красавица, давай ты не будешь совать нос не в свое дело? Я сам решу, на что мне тратить силы, так что можешь умерить свое беспокойство. Со мной ничего не случится.       — С ним — тоже.       Джон почти закатил глаза.       — Что ты вообще тут делаешь? Разве Беренгарий разрешил тебе вставать?       Сайрисса нахмурилась, потому что Джон прекрасно знал, что надавил на больную мозоль.       — Зачем спрашиваешь, если знаешь ответ, человек?       — Потому что хочу, чтобы ты ушла.       — Ты невыносим.       — Спасибо за комплимент, красавица.       Была ли это попытка Сайриссы отплатить за спасение или не пойми откуда взявшаяся забота, в любом случае Джону было хоть немного, но приятно. Кто бы мог подумать, что эта холодная, как северная пустыня, и всегда-себе-на-уме женщина проявит хоть немного ласки к окружающим ее людям, которых ненавидела до глубины души? Может быть, Лололошка все же был в чем-то прав.       — Ты не собираешься меня слушать, да?       — Конечно нет.       — Ладно, — она на удивление спокойно пожала плечами. — Но помни мои слова.       Сайрисса не дала ответить и просто вышла, вновь оставив Джона наедине со своими мыслями. Не совсем наедине, Лололошка ведь все еще находился здесь, но он не был в сознании, так что засчитать его было нельзя.       Джон, едва улыбнувшись от своих глупых мыслей, улегся рядом с ним.       Может быть, если он позволит себе немного поспать, ничего страшного и правда не случится. Но только немного — ему и правда нужно наблюдать за Лололошкой.

***

      Это было… признаться честно, немного тяжело. Джон не считал себя склонным к жалости, сочувствию человеком — все это он считал эмоциями скорее побочными, мешающими мыслить рационально и принимать верные решения, но сейчас в его груди поселилось гадкое и липкое чувство вины и сожаления, прилипшее, как жвачка к подошве. Было неуютно, было неприятно; хотелось сбежать от этого дальше, вновь сославшись на несуществующие дела, но, к сожалению, Джон скорее вырвал бы себе язык, чем сбежал бы сейчас.       — Спасибо, Беренгарий, — Лололошка благодарно улыбнулся, когда судороги, вызванные горьким отваром, наконец отпустили его лицо. Все такое же бледное, даже пока не думавшее принимать свой изначальный вид. Да он и выглядел так же плохо, даже глаза больше не блестели — потухли изнутри, будто кто-то выключил лампочку и ушел, хлопнув входной дверью.       Неприятно.       — Да что ты такое говоришь! — старик всплеснул руками. — За что благодарить-то, Лололошка? Ты же наш друг, конечно, я буду о тебе заботиться! Ты пей, главное, гляди, полегчает побыстрее. Леди Сайриссу мы мигом на ноги поставили, а ты встанешь еще быстрее! Ты пей только, пей…       Пока Беренгарий в сотый раз проговаривал уже давно выученные рекомендации по принятию лекарств и отваров, от которых даже у Лололошки начинала болеть голова, Джон внимательно следил за его жестами и мимикой, пытаясь уловить… что-то. Он не до конца понимал, что именно пытался рассмотреть: просто не мог отвести взгляда, рассматривал каждую деталь на чужом лице, идеально копирующем его собственное. Джон видел, как Лололошка улыбался, но эта улыбка давалась ему с большим трудом: уголки губ дрожали, как и руки, взгляд был уставший настолько, что казалось, будто он вот-вот завалится обратно на постель и проспит еще несколько суток.       Возможно, именно это и хотел рассмотреть Джон. Взглянуть под браваду, оказаться за кулисами постановки «Всегда сильный и готовый к бою Лололошка», чтобы увидеть его настоящего — усталого и сломленного, желающего, чтобы все поскорее оставили его в покое и позволили отдохнуть в одиночестве…       Что?       — Беренгарий, — прервал поток сознания Джон. — Я думаю, он уже все понял. А если не понял он — понял я.       Старик, хвала всему живому и неживому тоже, был достаточно умным, чтобы быстро понять намек и начать собираться. Только убедившись, что Лололошка действительно помнит все рекомендации, он, наконец, вышел, строго-настрого наказав, что если чуть что — сразу к нему.       Хороший, все-таки, мужик.       — Это было грубо, — усмехнулся Лололошка беззлобно.       — Не утруждай себя, — Джон съехал немного вниз, чтобы было удобнее положить руки под голову. — Я знаю, что ты хотел, чтобы он ушел.       Смех Лололошки постепенно затих, но он не выглядел так, будто его поймали с поличным — скорее, что он ожидал, что его поймают.       — Это было настолько заметно?       — Не сказал бы. Я больше почувствовал, чем понял.             Лололошка кивнул, опустив голову вниз. Он заметно расслабился — плечи опустились вниз, спина немного согнулась, и он привалился к стоящему рядом самодельному деревянному столику, как к своей единственной опоре. Он и улыбаться перестал, теперь просто смотрел перед собой в пустоту, думая о чем-то, что Джону было недоступно.       Было ли правильно чувствовать вину за это? Джон знал, что другого выбора у них не было; это действительно был единственный шанс претворить план в жизнь. И он никого не обманывал: он взаправду стремглав понесся обратно в лагерь, чтобы быстро собрать команду по спасению и вернуться за Лололошкой. Но, глядя на него сейчас, не мог избавиться от гадкого чувства вины, как ни старайся.             Это ведь он обрек Лололошку на это. Считай, лично переломал ему кости с тем ужасающим хрустом, долетевшим до ушей даже с разделяющего их расстояния. Заставил чувствовать страх перед неизвестностью и тот самый вечный голод, на который жаловались все развоплощенные без исключения.       — Каково это было? — тихо спросил Джон, не успев подумать. А такого практически никогда не случалось. Видать, влияние двойника.       — Больно, — так же тихо ответил Лололошка. Джон мельком глянул на лицо: все такое же пустое, а взгляд устремлен куда-то далеко. Может быть, в то недалекое прошлое, о котором шла речь. — Очень… больно. Кости будто наизнанку вывернуло. И есть хотелось страшно. А еще…       Он замолчал, опустив взгляд на свою руку. Сжал и разжал пальцы несколько раз, словно пробуя это ощущение «на вкус».       — Будто внутри кристаллы прорастали. В мышцах, на костях, даже в крови… везде. Это, знаешь… как если бы тебя ножом изнутри резали, только хуже.       Из груди вырвался шумный вздох. Джон мог представить, каково это было… хотя бы наполовину. Хотелось бы, конечно, чтобы ему никогда не пришлось испытать это на себе — слишком богатое воображение живо рисовало картины этих самых маленьких кристаллов прокса, разрывающих красную плоть, частичек в крови, наростов на костях… неприятное зрелище. Даже мерзкое.             — Я знаю, что ты хочешь сказать, — вдруг сказал Лололошка, а лицо его посветлело. Он слабо улыбнулся — самыми уголками губ, но почему-то стало сильно теплее в груди, в том районе, где находится сердце. — Я тебя не виню.       Ничего толкового выдавить из себя не получилось даже тогда, когда он приблизился и улегся головой на одно из колен Джона. Почему-то они не слились в ту же секунду, как прикоснулись друг к другу, но это было не так важно сейчас, как то, что он только что услышал.       — Ты… невыносим, ты знаешь это?       — Знаю.