Same time next year?

      В их маленьком городе никогда, никогда ничего не меняется.       Кэйди это изрядно утешает, когда она возвращается под Рождество. Её машина в ремонте, но в этом нет ничего страшного: можно сесть на всё тот же автобус с всё тем же расписанием, который, как всегда, застрянет на подъездах к городу, так что оставшуюся часть маршрута придётся прошагать пешком, то и дело поскальзываясь и прокладывая новые тропы по девственно-белому снегу. Ничего нового на пути, даже взглядом зацепиться не за что, но Кэйди вспоминает своё прошлое с любовью, научившись наслаждаться даже тем, что некогда причиняло боль, поэтому она листает улицы и аллеи, будто страницы выпускного альбома с фотографиями, а иногда и с запахами их последнего года вместе. И последнего раза, когда Кэйди знала, кто она в этом огромном мире и что ей нужно.       Родители невероятно рады встрече и стремятся расспросить её обо всех новостях, будто они и без того не созваниваются каждый день. Кэйди это выбивает из колеи, она не уверена, что от неё хотят услышать, поэтому сворачивает на проверенную дорожку: пересказывает вкратце, почти слово в слово с тем, что уже говорила, как прошли экзамены. Сказать по правде, не очень хорошо. Биолог из неё никакущий, но Кэйди знает: это то, чего хотели от неё родители, к тому же, это единственная работа (не считая работы кассиршей в одном из магазинчиков в торговом центре, куда помогла устроиться Дженис), что ей знакома, знакома даже до мелочей. Столько лет каждый день наблюдая за тем, как проходят исследования в полевых условиях, сложно забыть хоть что-то, так что это обеспечивает необходимое преимущество над сокурсниками. Кэйди и ручку-то в своё время держать научилась только потому, что ей тоже хотелось вносить результаты в толстенные тетради. Если бы ей было хоть капельку интересно, она бы, наверное, блистала в университете.       Но, хоть оказаться снова в Африке было бы прекрасно, каждый день рисковать жизнью, наблюдая за львами, — не предел её мечтаний. Чего же тогда ей хочется? Хороший вопрос. Кэйди не знает. Может быть, она никогда не знала, даже в школе, но в толпе таких же неопределившихся, которым, к тому же, было наплевать, что выбор сделать рано или поздно придётся, не задумываться о будущем было куда как проще. В последний раз, когда Кэйди проявила целеустремлённость, её привлекала не блистательная карьера, а мальчишка. И, стоило только настать столь желанному «долго и счастливо», интерес тут же пропал. Они с Аароном ещё встречались по инерции какое-то время, но, кажется, оба лишь за отсутствием более привлекательной альтернативы. Стоило им разъехаться по разным городам, они тут же — и почти с облегчением — перестали обмениваться звонками.       Переходя от обороны к наступлению, Кэйди принимается расспрашивать родителей об их жизни, выведывая, не произошло ли в городе чего-нибудь значительного (то есть, ориентируясь на местные вероятности, хулиганской выходки или чьей-нибудь свадьбы) с их последнего разговора. Нет, хулиганы в последнее время притихли, а свадьбы пока ещё не было, однако молодёжь порадовала население объявлением о помолвке, вывешенным перед мэрией.       — Да, тебя это должно заинтересовать! — припоминает мама, ставя перед Кэйди на стол тарелку, полную аппетитно пахнущей еды: пюре, горошек из банки, отбивная. — Женится твоя подруга, Реджина Джордж. Помнишь её?       Лучше бы она приберегла эту новость на десерт.       Кэйди не просто помнит — ощущение у неё такое, будто ей с размаху зарядил в живот кулаком один из школьных качков. И еда сразу перестаёт казаться такой уж манящей. Оба родителя бросают на своё чадо, своего детёныша, как они, бывало, ласково её называли, выжидающие взгляды: дело ясное, надо выдавить улыбку, рассыпаться в поздравлениях. Сейчас, сейчас. Ещё парочка вдохов и выдохов.       Кэйди выравнивается раньше, чем слышит первый встревоженный вопрос, хотя, надо признаться, едва успевает: папа так и замирает с раскрытым ртом. В конце концов, ужин проходит как надо, беседа льётся рекой. Усыпление бдительности предков — самый полезный из навыков, сохранившихся за ней со школьных времён. Самый никчёмный — умение выбираться из дома незаметно. Даже если на дворе поздний вечер и метёт снег, Кэйди теперь может просто пойти прогуляться. Она не обязана никому ничего объяснять.       — Разве мы не собирались пересмотреть вместе наши старые записи? — огорчается мама. — Я спустила кассетный плеер с чердака…       — Кассетный плеер? — прыскает Кэйди. — Он ещё работает? Ну и ну, — глядя, как вытягиваются от огорчения лица у родителей, она не слишком-то искренне обещает: — Я постараюсь недолго, — и сразу добавляет, предупреждая возможные последствия. — Но, если что, не волнуйтесь, ладно? Я тренирую выносливость для предстоящей экспедиции. К тому же, я беру с собой телефон — видите? Вы всегда можете просто мне позвонить.       На такую роскошь, как мобильный, разорились родители. Они всегда беспокоились за неё слишком сильно. И напрасно — потому что Кэйди довольно рано поняла, что она и сама прекрасно может о себе позаботиться. Не в последнюю очередь благодаря Реджине Джордж.       До её дома не так уж далеко, хотя он, безусловно, расположен в самом роскошном районе из тех, которые можно себе вообразить в таком захолустье. И всё равно Кэйди успевает замёрзнуть — вот чёрт, кажется, она оделась не по погоде. Впрочем, что уж тут удивительного, если её наряд должен впечатлить саму королеву школы. Когда Кэйди думает об этом, она самой себе кажется смешной: это она в последние годы школы была королевой. Реджина занималась спортом и больше ни на что не обращала внимание. Она даже перестала о(б)суждать кого бы то ни было вслух; хотя, конечно, по взгляду, задержавшемуся на тебе на какую-то долю секунды или остановившемуся на добрые пару минут, было и без того понятно её мнение о том или ином наряде. Кэйди всегда принимала его к сведению, даже когда другие девушки перестали.       Нечего и думать о том, чтобы добыть из-под снега камешки, поэтому приходится, ёжась от холода, сбивать снег в маленькие, но плотные снежки голыми, уже успевшими покраснеть руками. Если Реджина не изменяет старым привычкам, она должна быть в своей комнате, откуда её всегда было сложно выкурить, если речь не шла о чём-то в самом деле значительном и достойном её королевского внимания. Мысль о том, что прошло много лет и сейчас она может быть где угодно: на соревновании с командой, в отпуске в другом городе или даже в другой стране, а то и со своим женихом, — Кэйди воспринимает как глубоко враждебную, а может, попросту смешную. Если придётся, она так тут и замёрзнет насмерть, но продолжит швыряться снежками в окно.       Её прошибает дрожью, когда входная дверь вдруг без предупреждения открывается и на пороге появляется даже не миссис Джордж во всём своём неловком, но сексуальном великолепии, а сама Реджина в розовом шёлковом халатике, который уж явно не способен на то, чтобы кого-то согреть. Пару мгновений они смотрят друг на друга, адаптируя к увиденному картинку, всплывшую из памяти. Реджина, кажется, ещё раздалась в плечах, а мускулы на её руках прекрасно видны сквозь рукава в облипочку. Кэйди наверняка потолстела — учёба вдали от родных даётся ей нелегко, иногда нет времени нормально поесть — и тут уж не обойтись без высококалорийных батончиков. И волосы, если она снимет шапку, будут примятыми, наэлектризованными. Но это — необходимая жертва.       — Не зайдёшь? — наконец нарочито вежливо предлагает Реджина, хотя в голосе её сквозит откровенная насмешка.       Кэйди сама не знает, зачем сюда пришла, однако у неё теперь уж точно нет выбора: она явно получит какую-нибудь там степень обморожения, если срочно не выпьет чего-нибудь горячего у камина. Радуясь возможности оказаться под крышей, она быстро шагает в сторону двери, безуспешно пытаясь вытряхнуть из капюшона скопившийся снег. Первое правило севера: как бы тщательно ты ни старался избавиться от снега перед тем, как войти в помещение, у тебя ничего не выйдет и по всему коридору от тебя останутся мокрые следы (хорошо если у хозяев тапочки на плотной подошве, а не тканевые, которые вымокнут насквозь в первые же пять минут вашего неловкого, пусть и вежливого, вальса по коридору). Кэйди ещё помнит, как её это раздражало, когда она только приехала из Африки, помнит свою первую зиму здесь и отчаянное чувство стыда, которое преследовало её по пятам, когда кто-нибудь приглашал её в гости в снегопад. Ей-то казалось, что она одна такая неуклюжая.       Реджина с безукоризненной вежливостью принимает у гостьи куртку, шапку, шарф. Снимая сапоги на коврике перед дверью, чтобы не наследить, Кэйди на миг глупо застывает посреди прихожей, всунув ноги в волшебным образом оказавшиеся перед ней тапочки. Затем ещё более дурацким образом уточняет:       — Где у тебя уборная?       Они ведь так и не поздоровались, господи.       Реджина оборачивается на неё с искренним удивлением:       — Ты уже не помнишь? — помнит, конечно, просто не знала, как отпроситься повежливее. Ей всего-то нужно поправить причёску, а в ванной наверняка есть зеркало. Конечно, Реджина тоже прекрасно понимает этот ход мыслей, который и ей хорошо знаком, и отмахивается от этой логики едва ли не с брезгливостью. — Это из-за волос? Давай я помогу, — без тени смущения или колебания она склоняется над Кэйди, хватая лежащую здесь же, на столике, щётку для волос (такого старинного вида, что язык не повернётся назвать её расчёской), и принимается колдовать. Её тонкие белые пальчики так и порхают. Кэйди чувствует их прикосновения к своей голове здесь, здесь и ещё вот здесь.       Она абсолютно очарована.       Снова.       — Спасибо, — выдаёт её с головой. Хриплое, беспомощное «спасибо». Будь у него ноги, они бы наверняка дрожали.       — Не стоит, — легко отбивает Реджина. — Родителей дома нет, а сестра ночует у подруг, так что я даже рада, что ты зашла. Не откажешься от стаканчика грогга? — о женихе она даже не упоминает. Приберегает козырь в рукаве на потом? Очень может быть. Кэйди вспоминает о манерах, хотя это даётся ей нелегко, потому что они всё ещё стоят слишком близко и, видно, это определённым образом влияет на обеих: пока Реджина расцветает, Кэйди находит, что уровень её интеллекта раз за разом пробивает дно.       — Благодарю, с удовольствием.       Как ни горько это признавать, из Реджины выйдет отличная домохозяйка — кажется, не проходит и пары мгновений, а они уже, словно в сказке, потягиваются в креслах у камина, окружённые подушками и пледами, а на маленьком столике располагаются изящные закуски. Кэйди с нежностью греет заледеневшие с концами ладони о грубоватый на вид квадратный стакан, где плещется чай вперемешку с ромом и не может сдержаться: так и разглядывает мисс Джордж (пока ещё мисс и пока ещё Джордж) украдкой. Шёлковый халатик не прикрывает почти ничего, а при перемене позы ещё и слегка задирается. Можно поспорить, от него именно это и ожидается, но Реджина не утратила способности подавать себя с почти аристократической непринуждённостью, против которой Кэйди так и не выработала иммунитет. В роли главной стервы сама она была куда грубее и прямолинейнее.       В идеальном приёме отсутствует лишь одно: непринуждённая беседа. Что, конечно, далеко не случайно. Эту партию Кэйди будет вести за белых, так что ей предоставляется честь обнажить свои намерения первой, что в мире девушек-подростков было бы почти равносильно проигрышу. Они немного выросли, но правила, можно поспорить, остались теми же. Можно было бы начать издалека, отвлекать и усыплять бдительность общими фразами, потихоньку подбираясь к цели визита — это сработало бы с кем угодно, кроме Реджины. Но Кэйди так растеряна, что всё равно предпринимает попытку:       — Вот это погодка, да?       В тот же миг из-под личины примерной маленькой жёнушки высовывает змеиную головку настоящая Реджина. Между губами мелькает острый, почти раздвоенный язычок:       — Я тебя умоляю, крошка. Не трать наше время. Говори прямо.       Но Кэйди не собирается вестись на эту напускную искренность, сбить её с толку не так легко. Для начала стоит хотя бы потянуть время. Можно, например, склонить голову к плечу и тяжело вздохнуть. Тем более, что после горячего грога и таких новостей именно это и хочется сделать больше всего:       — Честное слово, ты меня удивляешь.       — Почему же? — Реджина моргает своими стеклянными глазками, точно кукла. Вот уж наверняка со своими подругами по команде она так себя не ведёт. Эта старинная забава только для них двоих — ну и славно, потому что Кэйди точно знает: она неистово ревновала бы к любому, кому Реджина стала бы так неумело врать. Догадываться обо всём с полужеста — нет, это редкая привилегия.       — Ты и сама знаешь.       И правда знает, именно поэтому осторожно перебирается со своего кресла на соседнее. Кэйди упрямо отворачивается, пока из её не слишком-то цепких пальцев без борьбы забирают стакан. Игнорировать Реджину становится куда как труднее, когда она, усевшись у гостьи на коленях, начинает бесцеремонно расстёгивать мелкие пуговички на её рубашке, но бой ещё не до конца проигран, можно ещё пытаться — только пока свои крупные петли не покинут на удивление громоздкие узелки в азиатском стиле, кое-как удерживающие на месте маленький розовый шёлковый халат.       Сзади Реджина освещена пламенем, ревущим в камине, поэтому лица её вовсе не видно, но Кэйди вовсе не составляет труда угадать выражение алчного торжества по одному звуку голоса:       — Вот поэтому?       ...Это далеко не первый раз, когда они занимаются сексом. Первый был года полтора назад, весной, почти сразу после того, когда Кэйди решила, что у их конфликта давно уже истёк срок годности, а Реджина Джордж больше не представляет угрозы. Они перестали пялиться друг на друга как идиотки с разных концов столовой (впрочем, скорее всего, это Кэйди пялилась как идиотка, а Реджина всего лишь смотрела с достоинством) и в какой-то из дней сели обедать за одним столиком, как в старые-добрые времена, только вдвоём. Слухи, наверное, поползли именно в этот момент, а уже на следующий день они стали правдой в этом самом доме, пусть и этажом выше. Тогда, переводя дыхание, Кэйди подумала, что девочки из команды по лакроссу явно не так просты, как кажутся. И возненавидела Реджину с новой силой.       До этого, в дикой природе, ей уже приходилось наблюдать такие случаи. Даже самки обезьян подчас показывают своё доминирование над другими с помощью этого несложного приёма. До того весеннего вечера, когда закат просачивался сквозь задёрнутые жалюзи, точно кровь, Кэйди думала, что она давно уже переросла постоянные воспоминания об Африке и попытки сочетать закон джунглей (ладно, саванн) с нормами социума.       Но Реджина играла именно по таким правилам.       Почему-то (в лучших традициях консерваторов, которыми её родители вообще-то никогда не были) Кэйди не считала эти встречи настоящей изменой, хотя и не скрывала их от этого с меньшим тщанием. Собственная слабость казалась ей унизительной, но она продолжала приходить на зов и даже ждала его с нетерпением. И с ещё большим недоумением обнаружила, что снова не способна говорить о чём бы то ни было, кроме Реджины, только на этот раз совсем по другим причинам.       Или?       Сомневаясь уже даже в основах бытия, Кэйди почла за благо просто молчать больше и не высовываться. Это помогло ей сконцентрироваться на учёбе, хоть университетскую стипендию она так и не получила. Слишком много бессонных ночей и проведённых в тревоге дней. Она будто вовсе не была счастлива, а уехав, сильно не убивалась и не оглядывалась назад…       Пока не вернулась.       И пока не обнаружила, что перемены сотрясают даже её маленький городок.       Честно, будь даже дом полон народу, она никого бы не заметила в этот момент и не смутилась бы перед кем. Всё, что её волнует, — чтобы Реджина прижималась к ней как можно плотнее. На кампусе тоже занимаются далеко не только учёбой, а когда исчез сдерживающий фактор в лице Аарона, Кэйди на какое-то время ушла в отрыв. Даже тогда она думала только о том, как вернётся и продемонстрирует всё, чему научилась, Реджине, утрёт ей нос…       И вот, всё в точности, как в фантазиях, но легче от этого не становится. Невероятно, что можно одновременно испытывать столько возбуждения и смятения. В какой-то момент Кэйди хочется остановится и спросить:«Что мы делаем? А как же твой жених?». Но, честно сказать, перестать она не в силах, не сейчас, только не так скоро. Потом, после всех этих вопросов, они никогда не будут прежними — чем не повод вцепиться хотя бы в иллюзию беззаботности? Впиться губами в маленькие твёрдые соски, закрыть глаза, растворяясь в маленьких отчаянных вздохах, которыми Реджина безуспешно пытается прикрыть стоны. Она не хочет проигрывать, не готова уступить даже в этом. Когда она кончает, её короткие, острые, идеально подпиленные ноготки разрывают Кэйди плечо до крови, но никто из них этого не замечает.       Ещё какое-то время они сидят в кресле в обнимку, переплетясь так тесно, что не разобрать, где чьи руки. Кэйди кажется, теперь у неё два тела, два разума и две печали. Такие мутанты не выживают в дикой природе. Если змея рождается с двумя головами, они рано или поздно начинают драться между собой, не понимая, что они — одно и что то, что с ними случится, не понравится им обеим.       Но, в конце концов, школьный переворот не слишком-то изменил обеих. Реджина всё ещё прекрасно знает своё место в мире и умеет добиваться поставленных целей, а Кэйди так и не обрела покой. Она ничто, нигде и никак, если над ней или под ней (пусть даже в пошлом смысле) нет вечной соперницы, мисс Реджины Джордж — а теперь она скоро станет миссис и, несомненно, примерит другую фамилию.       — Хорошо же? — спрашивает Кэйди беспомощно.       — Хорошо, — милостиво признаёт Реджина, не открывая глаз. — Вовсе не ожидала, что ты достигнешь таких вершин. Или... таких глубин? — редкое сокровище: не насмешка, а самая настоящая шутка. Незавуалированный комплимент. И смех у них не притворный, не в этот раз, однако к предыдущей реплике он не имеет никакого отношения. Скорее уж, обе слишком привыкли использовать его для того, чтобы выгадать себе время на размышления.       — Как ты можешь жениться после такого? — Кэйди не выдерживает первой. Если честно, она в отчаянии. Она ставит всё на искренность. Ничто, никогда не должно меняться в её маленьком городке. Она должна возвращаться сюда раз в полгода, а может, и реже, но всегда как в прошлое. Не так уж и важно, с кем Реджина спит в промежутках, но от мужа, надо думать, избавиться будет не так легко.       — Какая же ты дурёха, — она устало закатывает глаза, но ладонь её в то же время очень ласково касается рыжих волос, смягчая эффект сказанного. — Думаешь, родители простят мне то, что я по девочкам? Мама, конечно, закроет глаза, как обычно, но с отцом так просто не справиться: последнее слово за ним, да и денежки зарабатывает именно он. И я не вижу ничего плохого в том, чтобы завести мужа, — таким же тоном говорят о том, чтобы взять из приюта собачку. — Я выбрала себе постарше и побогаче — поверь, выбирать было из кого. Он думает, что я дурочка, всего-то и надо было вести себя как Карен. Я составляю список его измен — так, на всякий случай.       — Но он не сможет вести перечень твоих? — уточняет Кэйди на всякий случай, хотя ей, в принципе, уже всё понятно. Реджина закатывает глаза:       — Он подслеповат, а у меня очень близкие отношения с моими подругами. Девочки спят в одной кровати — разве это не мило?       — Очень, — признаёт Кэйди. По крайней мере, сама она вовсе не против такого досуга. Теперь на сердце у неё вновь полегчало, и она вспоминает, что родители её заждались. Когда она уедет, она опять не обернётся назад, потому что её уверенность в том, что в Эванстоне никогда ничего не меняется, восстановлена. Даже если в следующий раз она вернётся сюда через десять лет (хотя, конечно, столь длинной разлуки она не выдержит), её будет ждать Реджина — может быть, не Джордж и уже богатенькая вдовушка, но в глубине души всё та же дрянная девчонка.       Такая же, как сама Кэйди.