Перерождение: история лисицы

Рин - имя, подаренное отцом. Грубые руки, редкие визиты - он приходил, как дождь в пустыню: неожиданно, резко и почти без следа. Первые дни в новом теле были сущим адом. Мои крошечные лёгкие срывались в крик, тело быстро утомлялось, и я спала почти всё время. Но хуже всего были не боль, не беспомощность и не холод. Хуже всего были люди. Каждое приближение - как обвал. Мозг захлёстывала лавина чужого: запахи, голоса, эмоции, воспоминания. Всё накладывалось, смешивалось, и в голове начиналась какофония: «Надопокормить онаопятьплачет сколькоможно этотсказалмнечто наужин будет…» Мысли других были, как ремонт за стенкой - постоянный, бесконечный, невыносимый. И самое страшное - я чувствовала их. Я слышала их внутри. Я жила в этом шуме. Принять, что я читаю мысли, было почти невозможно. Принять, что я, кажется, переродилась, - ещё труднее. Детский мозг захлёбывался от эмоций, своих и чужих. Я кричала от страха, пока не теряла силы. А потом спала. И снова кричала. И снова - провал. Так тянулись дни: в бесконечной петле ужаса и истощения. Но неделя пыток не прошла зря. Наступило онемение. Не освобождение - нет. Просто чувства обтупились от изнуряющих истерик. Я осознала, что если отстраняться от чужих мыслей, как от фонового гула, они становятся тише. Словно радио, убавленное до шороха. И вот - почти тишина. Моя собственная. Только я. И, наконец, возможность подумать. Я младенец, меня зовут Рин - это раз. Я дожила до двадцати с чем-то лет в прошлой жизни, когда попала в аварию - это два. Всё кажется слишком реальным и длительным, чтобы быть бредом умирающего рассудка - это три. Люди вокруг говорят и думают на японском - это четыре. Ах да, я читаю мысли - это пять. Я вздохнула, ощущая, как меня клонит в сон: мозг ещё недостаточно развился для длительных умственных процессов. Пока есть время, надо резюмировать. Каким-то непостижимым образом я оказалась в Японии - и сразу в теле новорождённой. Из хороших новостей: худо-бедно я знала японский ещё в прошлой жизни - спасибо школьным курсам. Забрось меня судьба в любую другую страну, скажем, в Китай, и всё было бы куда менее… комфортно. Я ребёнок - с этим придётся смириться и как-то пережить. Я читаю мысли - что ж, эту деталь пока аккуратно отложим в сторонку. Ведь как правильно есть медведя? Верно. По кусочкам. Вторая неделя прошла под знаком сна. Почти двадцать часов в день - я спала, будто наверстывая всё недоспанное в прошлой жизни. После внутреннего разбора полётов - или скорее, крушения - количество истерик заметно сократилось. Тревога по-прежнему гуляла внутри, как ток по оголённому проводу, но, в целом, моё шаткое психическое состояние выровнялось до уровня «терпимо». Плакать я, правда, всё ещё продолжала - по расписанию: покормить, перевернуть, сменить пелёнки. Этот крик вырывался автоматически, как будто тело само знало, что делать, и не спрашивало моего мнения. Инстинкт младенца - неумолимый, как природный катаклизм. Зато я могла наблюдать. Первой я запомнила мать - симпатичная, вечно уставшая девушка с длинными волосами и тёплыми карими глазами. В ней было что-то нежное, но в то же время - надломленное. Отец - мужчина среднего роста, крепкий, пахнущий землёй и свежескошенной травой. Возможно, фермер. Или просто трудяга, у которого под ногтями всегда почему-то немного почвы. И наконец, полагаю, бабушка. Та самая морщинистая женщина, которую я увидела первой в этой новой жизни. Она всё ещё приходила - молчаливая, сосредоточенная, как будто уже давно всё поняла об этой жизни. Почти всё свободное от ухода время я тратила на то, чтобы шевелить руками и ногами. Беспорядочно, неуклюже - но целеустремлённо. Я отчаянно хотела укрепиться, в самом прямом смысле слова. На третьей неделе мир наконец начал проясняться - зрение медленно восстанавливало фокус. Я могла различать лица, следить за движением. Всё, что было дальше пары метров, оставалось мутным фоном, как забытая акварель - но это было уже началом. К четвёртой неделе надо мной повесили игрушку - первое украшение моей личной вселенной. Я могла наблюдать за ней часами, поднимая голову, лёжа на животе. Шея дрожала от усилий, но я упорно продолжала - знала, что каждое движение приближает меня к свободе. Единственное, чего я не могла - это полностью заглушить чужие эмоции. Особенно, если они принадлежали матери. Каждый её подход сопровождался всплеском: мысли, претензии, обиды - всё это накатывало, как волна. Он опять ушёл, ничего не сказав. И ведь я предупреждала. Почему всё всегда на мне?.. Я и в прошлой жизни была интровертом, но теперь одиночество стало не роскошью, а необходимостью. Только в тишине я могла сохранить себя. Первый месяц остался позади. И, как ни странно, жизнь начала приобретать очертания чего-то, что можно вынести. В три месяца я уже с интересом поднимала голову, когда бабушка выносила меня на улицу, - и с затаённым любопытством рассматривала деревню, ставшую моей новой колыбелью. Узкие улочки, черепичные крыши, старые дома с глубокими тенями под карнизами… Всё говорило о японской глубинке. И, судя по специфическому диалекту, мы были где-то в западной части Японии. Прогулки стали благословением. Мир перестал быть четырьмя стенами и начал раскрываться, как бумажный веер. Но каждая вылазка во внешний мир имела цену: чужие мысли, как неумолимые мошки, роились вокруг и врезались в сознание. Деревенские головы, полные беспокойства, мелочей, старых обид и тихих радостей, быстро выматывали меня. Уже через пятнадцать минут я сдавалась и проваливалась в сон, как солдат после боя. В шесть месяцев я уже ловко вертелась в кроватке, сидела и - о, свершилось - научилась контролировать плач. Больше никаких истерик «по расписанию». Крик стал инструментом, а не бессознательной реакцией. Хотя поводов для истерикт хватало. Потому что именно тогда я начала видеть. Вернее, замечать. Фигуры. Людей, будто бы из дыма и ветра. Прозрачные, нереальные, но пугающе настоящие. Сначала я списывала всё на странности зрения. Ну, мало ли - младенческие глюки, мозг ещё формируется… Но как объяснить собаку, которая бродила по дому? Весёлый пёс, похожий на шарика из детских книг, - он бегал, вилял хвостом, лаял… и проходил сквозь мебель. И сквозь меня. В восемь месяцев я начала «ходить» - если шаткое покачивание из угла в угол можно назвать этим гордым словом. Первым делом я доковыляла до зеркала. Хотела убедиться. На меня уставилась девочка. Маленькая шатенка с огромными зелёными глазами. Глаза… мои глаза. Такие же, как в прошлой жизни. Та же глубина цвета, та же форма. Ни у кого в этом доме - ни у матери, ни у отца - зелёного и близко не было. Да и среди японцев такие глаза - редкость. Я не сошла с ума. Это не сон, не галлюцинация. Я — это я. Просто в новом теле. "А что, довольно симпатичный ребёнок", - подумала я с облегчением. Рядом, словно почувствовав мой настрой, закружился Шарик. Я подняла руку, чтобы его погладить - и, конечно же, прошла сквозь него. Он радостно гавкнул и убежал на кухню. Шарик был… призраком. Или духом. Или - полтергейстом. Как его ни назови, сути это не меняет: он мертв. Как и некоторые деревенские, которых я порой видела на улицах, стоящих особняком, полупрозрачных, печально наблюдающих за жизнью, к которой они больше не принадлежали. После принятия того, что я читаю чужие мысли, это открытие почему-то не выбило меня из колеи. Привидения - так привидения. Они, по крайней мере, вели себя вежливо и не мешали. А вот кое-что другое было куда любопытнее. Газета. Дата. 1984 год. В прошлой жизни меня в это время ещё даже в планах не было. Был ли это тот самый мир или же меня занесло в некую параллельную вселенную? Пока я размышляла, в комнату зашла бабушка. Та самая - с морщинами, как гравировка времени, и холодным, будто стеклянным, взглядом. Она улыбнулась - сдержанно, прохладно. Я постаралась улыбнуться в ответ, искренне, насколько могла. Её что-то тревожило. Или я её тревожила? С возрастом, с каждым прожитым днём, я всё острее ощущала это странное отчуждение родных по отношению ко мне. Мать всё реже появлялась рядом, всё чаще передавала заботу о ребёнке - обо мне - другим. Иногда мне казалось, что в её взгляде скользит нечто большее, чем усталость. Не тревога. Не раздражение. Страх. Оказалось, мои подозрения не были пустыми. Однажды ночью меня разбудила боль. Мощный, пульсирующий звон чужих мыслей ударил в голову, как удар колокола по хрупкому стеклу. Я зажмурилась, пытаясь укрыться от этого шума, но он был повсюду - гулкий, резкий, как плач, от которого нельзя спрятаться. Из кухни доносился яростный шёпот, почти срывающийся на крик. Стараясь не выдать себя, я ловко сползла с кровати на пол и на цыпочках подкралась к двери. Шарик, как тень, выскользнул из-под кровати и молча встал рядом. Я машинально улыбнулась ему - первая и, возможно, последняя улыбка за этот долгий день. - …монстр. Ты видел, как она смотрит?! - прошипела мать. Голос дрожал. - Дорогая… - Рёске, ты видел эти глаза?! Зелёные, как сама смерть! Она не играет, не смеётся, не как дети… Она не с ними. Она другая. Повисла тишина. Густая, тяжелая, как предгрозовой воздух. Потом включился старческий голос. Глухой, надтреснутый, словно трость, что вот-вот поломается: - Ёкай. Демон родился вместо ребёнка. Она говорит с пустотой, шепчет в пустоту… Видит тех, кого не должно видеть. Это не девочка. Это подменыш. Женщина - моя мать - разрыдалась. В этот момент я почувствовала, как чья-то тень приблизилась к двери. Сердце метнулось в горло. Я стремглав бросилась обратно в кровать, спряталась под одеялом, как в пещеру, и прижалась лбом к стене, стараясь стать маленькой, невидимой, несуществующей. Шарик лёг к моим ногам и жалобно заскулил. Руки дрожали. Голова гудела. Чёрт, чёрт, чёрт... Только не смерть. Только не снова. Я слишком мала, слишком беспомощна, чтобы спастись. Пожалуйста... хоть что-нибудь, только не смерть. На следующий день отец молча собрал вещи и увёз меня. Мы ехали полдня в поезде. Я смотрела на его лицо, ища хоть намёк на объяснение, на тепло, на что угодно. - Папа? - спросила я тихо, по-детски. Он даже не взглянул. Прятался за газетой, как за щитом. Позже, когда мы вышли на маленькой станции, он взял меня за руку. Его ладонь была грубой, как кора дерева, но в ней не было ни капли тепла. Мы шли долго. Деревня, дорога, лес. Я с каждым шагом всё больше выматывалась, пока ноги не начали заплетаться от усталости. И только тогда мы дошли. Передо мной раскинулся храм. Синтоистский комплекс, древний, как сама земля. Несколько зданий, внутренний двор, и за ним - тёмный, плотный лес, обволакивающий всё пространство. Нас встретил монах в чёрной рясе и, ни слова не говоря, проводил в главное здание. Внутри было темно. Только свечи - слабое мерцание тепла на фоне сырого полумрака. Комната - почти пустая. В центре сидел старик с бородой, как туман, и курил табак. Запах резал нос и щекотал горло. Я поморщилась, но не свела с него глаз. Отец пал на колени. Голос его стал глухим, сдавленным: - Прошу вас..., - начал он приглушенно. - Этот ребенок демон. Прошу вас... Старик посмотрел на меня. Его взгляд был липкий, цепкий, как паутина. Мысли его были противно маслянистыми - снисходительно-гниловатыми, как протухшее сострадание. И вдруг - за его спиной что-то зашевелилось. Призрак. Огромный. Похожий на валун с клыками. Глаза горели, как угли. Я отпрянула, попятилась к стене, прижимаясь к ней всем телом. Дух издавал низкое рычание, но, кажется, не собирался нападать. Я не отводила от него взгляда. - Ребенок не демон, - сказал старик, выдыхая дым. - А шаманка. Она видит духов. «Духов», - повторила я про себя, рассматривая гиганта. Не призраков значит. - Всё равно хотите, чтобы мы её забрали? - спросил старик с улыбкой, в которой не было ни сочувствия, ни удивления. Только вежливость, как в лавке: "Покупаете или просто смотрите?" Отец перевёл на меня взгляд. Его мысли были прозрачны, как стекло: страх. Страх, чистый и бессовестный. Ни капли любви. Ни капли сомнений. - Да. Так и началась моя история в синтоистском храме.