Неисполнимое желание

…невозможно не придти

соблазнам, но горе тому,

чрез кого они приходят.

Подрагивающий свет лампы — размытый, жёлтый, бледно ложащийся на книжные стеллажи и едва ли способный рассеять тьму. Сколько времени уже прошло? Не имеет значения. Ни один из блистательных мигов на всей Пенаконии уже не имеет смысла. Ни одно движение, что он мог бы теперь совершить. В прах рассыпалось всё, ради чего он когда-то жил. Потому что ничто уже не вернёт её. От осознания слишком больно — и едва ли когда-нибудь эта боль пройдёт. Воскресенье потирает тяжёлые веки, роняя руки на громоздкий стол, и задевает локтем бокал, что, дрожа, опрокидывается. Пустой. Сколько он выпил за этот вечер, позволив себе быть слабым? Время, что тянется бесконечно — и вином не омыть ту скорбь, что глубоко поселилась в сердце. Вместе с горьким отчаянием и бессильной ненавистью. К тому, кто посмел посягнуть на мечту всей жизни, притронуться к сокровенному — омрачить тот сияющий нежный свет, что всегда неустанно вёл его. Кто посмел прикоснуться к его сестре. К тому, кто её убил. Глаза слезятся, и тьма обступает со всех сторон — жёлтый свет остаётся лишь мутной точкой, расплывчатым ореолом. Нимбом, которого он не достоин. Не сумев защитить её, как он смеет ещё надеяться? И где найти теперь силы идти вперёд? Той тернистой дорогой, что когда-то, в далёком детстве, они мечтали пройти с ней вместе — рука об руку, до конца. Он не должен был отпускать её? Птица, взмывшая в небо так высоко, так изящно парящая вдоль вершин, однажды будет подхвачена бурей и разобьётся. Неминуемый горький исход. Тот птенец, за которым они ухаживали, — он ведь тоже был обречён. Так мог ли он сделать больше, мог ли предотвратить падение? Её хрупкое тело — каким оно было в этот момент? Медленно сняв перчатки, Воскресенье сжимает виски ладонями, пытаясь унять те образы, что возникают против воли в спутанном разуме. Её мягкие волосы, изгиб обнажённых плеч, прикрытая повязкой шея с маленьким аккуратным бантом — он должен был, должен был уберечь её. Её чистый парящий голос, что исцелял множество сердец. И его собственное, залитое теперь кровью. Кто он без неё? И зачем ему теперь быть? Образы смазываются, голос в памяти начинает меркнуть. Он никогда не увидит её живой и больше ничего для неё не сделает. Не исполнит мечту, что вела вперёд их обоих. «Сделать счастливыми всех людей». Желание, что неисполнимо. Но он всё ещё здесь — и он должен ведь что-то сделать? Продолжить расследование, найти виновного. И отправить на справедливый суд. Нет — уничтожить его собственными руками. Если гармонии в мире нет — хотя бы должен существовать порядок? Он со вздохом поднимает пустой бокал и ставит обратно возле настольной лампы. Машинальная аккуратность движений, что происходят сами собой. Он слишком долго старался быть идеальным. Но зачем — если в итоге он всё равно подвёл её. В глазах туманится. Преломление света через стекло — рассеянный, мутный, не дарящий уже тепла. Бутылка почти пуста. Сколько он может позволить себе оставаться здесь? Не выходя из комнаты, не возвращаясь к жизни, которой больше уже не увидит его сестра. Может быть, лишь ненадолго прикрыть глаза — чтобы снова услышать голос. Мягкий, глубокий, зовущий сквозь время и сквозь пространство, что теперь непреодолимы, освещающий тьму и дарующий успокоение: «Даже если я далеко, я всегда буду рядом, брат…» Что вдруг странно надламывается, звуча так близко: — Ты меня слышишь, да? В чём же дело, братик? Он тут же вздрагивает, слыша уже наяву — прямо в этой комнате, а не где-то внутри сознания. Слишком живой, похожий и одновременно — неуловимо, едва заметно, но подозрительно не такой. Этого не должно быть. Часто моргая, он выпрямляется, отодвигаясь от стола, от дрожащего света лампы, что ложится ему на колени. Вместе с лёгким прикосновением — что заставляет застыть, неверяще опустив глаза. — Ну же, братик, я прямо здесь. Разве ты не скучал по мне? Из-под стола, из кромешной тьмы вдруг вырисовывается силуэт — до боли знакомый, чистый, такой родной, отчего ком застревает в горле. Он правда видит сестру живой. Так близко, по-настоящему — так тепло и привычно ему улыбающуюся. Но непривычно стоящую перед ним на коленях. И по спине пробегает дрожь. Пару мгновений он не в силах сказать ни слова — только смотреть, как дрожащий свет переливается в её волосах и спадает на обнажённые плечи. Её руки в перчатках, что лежат у него на коленях — он хочет коснуться, удостовериться. На миг поддаться этому наваждению — поверить, что и правда это она. Что ещё можно что-то исправить. Но её пальцы сжимаются, впиваясь в ткань, а улыбка оборачивается злой усмешкой. Её голос — знакомый, нежный — произносит жестокое: — О, как жаль, что ты потерял её. Впрочем, я ведь могу теперь заменить её. Тебе нравится, что ты видишь? Её ладонь плавным движением скользит вдоль бедра, вынуждая придти наконец в себя и оттолкнуть её руку, с горечью прошептав: — Прекрати это немедленно, как ты смеешь… Её облик — обман. Лишь жестокая шутка. Именно в этом Искорка хороша — он уже понял её натуру, её горящее смехом сердце, внутри которого лишь пустота. И не хотел бы приближаться к ней ни на шаг. Не меняя обличия, она строит невинный взгляд, кладя подбородок ему на колени. — О, мне так нравится, как ты смотришь. Ну же, братик, не отворачивайся. — Убирайся… — его голос надламывается и затихает. Голова кружится — свет мигает. Он просто слишком устал. Быть может, ничего этого не существует. Но он не смеет надолго закрыть глаза, всё ещё видя перед собой сестру. Её изящные черты, что посмела примерить на себя эта дрянь. Её голос, что не должен произносить столь ужасные вещи: — О, глупый братик… Неужели ты не хочешь меня? Ему больно и мерзко слышать это, но нет сил оттолкнуть её по-настоящему — он всё же не посмеет причинить боль. Даже если это только образ. Но он всё ещё видит её лицо. Её тонкие пальцы, скользящие по его брюкам. Сгиб шеи, прикрытой бантом. Есть ли шрам на том месте — украден ли облик во всех деталях, о которых не должно было быть известно? Он чувствует дрожь в руках, не зная, хочет ли знать об этом. Лишь дотянуться и сдвинуть ткань — сможет ли это принести ему отрезвление? Но в полумраке он едва ли поверит собственному разуму. Лишь пытается сохранять спокойствие — осторожно отодвинуться от её рук, что порхают всё выше по его бёдрам. Она не должна его так касаться. Не должна стоять на коленях, с неестественным желанием глядя снизу вверх. Этот огонь, переливающийся в её глазах — он никогда прежде не видел в них ничего подобного. И не должен был этого видеть. Ни при каких обстоятельствах. Он должен был защищать, ограждать её от всех тягостей. От безумия жизни и блага смерти. Сжимая губы, он с трудом отстраняется, скрипя стулом, но не может заставить себя подняться и набраться решимости прекратить это. Значит, он правда настолько слаб — ведь он подвёл её столько раз. Он сидел здесь во тьме, упиваясь болью — сколько часов подряд? Вместо того, чтобы искать виновного. И сумеет ли найти его в ком-то, кроме себя? Искорка тянется вверх, выгибая спину, и быстрым движением забирается к нему на колени. Теперь он видит чересчур близко — знакомое, любимое лицо сестры. И с отчаянием просит: — Хватит… Потому что не может отвести взгляд. Подсознательно пытаясь заново вспомнить каждую чёрточку — словно действительно видит перед собой Зарянку. Словно так он сумел бы с ней попрощаться. Может, позволить обнять её в последний раз. Но это нечестно — по отношению к ней настоящей. Той, что мертва по его вине. И он больше никогда к ней не прикоснётся. Никогда не поделится переживаниями, от которых всегда пытался оберегать её. С губ срывается хриплое: — Ты не она. Не оскверняй её облик — ты не достойна даже её мизинца. На это Искорка лишь смеётся — приглушённо, игриво, наклоняясь всё ближе к его лицу, задевая дыханием щёку. Её руки, упавшие ему на плечи, мягко поглаживают по пиджаку, ненавязчиво тянутся к пуговицам рубашки. Он должен прекратить это и не поддаваться. Остановить её прямо сейчас. Не смотреть, не искать в ней того, чего больше нет — и чего никогда и не было бы. Чего даже на долю секунды он не посмел бы себе представить. Но она шепчет над ухом — так томно, нежно: — Просто забудь про реальность… Мы же в мире грёз. Я покажу тебе то, что ты хочешь видеть. Ну же, братик… Скажи, что любишь меня. От её слов горячо и больно. Неестественно, отвратительно. От того, как всё теснее её тело прижимается к его груди. Слышится шорох платья — порыв ветра, что подхватывает к вершинам. Неся к буре, в которой ему суждено погибнуть. Голова кружится всё сильнее. От её близости, её шёпота. Её ласковых рук, что зарываются в волосы. Мир плывёт перед глазами, не оставляя надежды выбраться. Мутный блеск, что отражается в её зрачках — сощуренных, удовлетворённых. Одновременно знакомых и таких чужих. Словно он держит в руках лишь тень — отражение, смазанный снимок, оставшийся после смерти. Может быть, стоит зажмуриться — и всё исчезнет. Останется только тьма. Бесконечная ночь, не освещённая звёздами, в которой он будет всегда один. Имеет ли он право желать иного? Искорка медленно расстёгивает его воротник, касаясь пальцами между ключицами. Задевает губами щёку, и её волосы закрывают ему лицо. Её голос — голос Зарянки — окончательно овладевает им — уставшим, таким запутавшимся. — Я так люблю тебя, братик… Ты тоже любишь меня? Прошу, покажи мне свою любовь… Он должен был сделать это, пока он мог — должен был лучше о ней заботиться. Всегда быть для неё опорой. Уютным домом, который ей не захотелось бы покидать. Его ладони бессильно опускаются ей на талию и смыкаются за спиной. Он снова держит её в объятиях — так, как должен был держать всегда. Никогда её не выпускать. В это огромное небо, в этот тревожный враждебный мир, что всё время рушится. Полный скорби и ненависти, боли, злости — этот мир, что забрал у них всё, что было. Мир, что не уберёг её. Обнимая, он вдыхает запах волос — смутный, кажущийся именно таким, каким он его запомнил. Забываясь на миг, прижимает к себе сильнее. Её тело такое хрупкое. Её дыхание, что он чувствует возле шеи. Словно мир мог остановиться — на той минуте, где они встретились снова после долгой тяжкой разлуки и без слов рассказали бы обо всём друг другу. Та минута и должна была стать последней. Вечной — для них двоих. Неисполнимое желание вечного счастья, что они так мечтали всем подарить. Так сможет ли он справиться в одиночку? Сдержит ли обещание? Руки скользят по атласной ткани, осторожно поднимаясь выше — к обнажённым плечам. Он не решается их касаться. Лишь аккуратно отводит длинные волосы, открывая шею. И снимает с неё повязку. Сердце тут же замирает, когда он видит — крошечный изъян на безупречной коже, знакомый до боли шрам. Та пуля, от которой он мог бы её уберечь. Если бы удержал. Не отпускал так далеко от дома. Но его не было рядом — и он так долго винил себя, пытаясь найти искупление. Чтобы в итоге вновь встретиться и потерять её. Так не должно быть, правда? Ведь защищать её — его ответственность. Даже ценой своей жизни. И жизней многих. Держать у сердца как можно крепче — как они в детстве держались за руки, когда мир вокруг впервые рушился, хороня под обломками голос матери. Он должен был не отпускать. Пальцы несмело касаются бледной кожи — осторожно очерчивают сгиб шеи. И он чувствует, как вздрагивает её тело — невесомое, словно пёрышко. Он не может позволить ей улететь, вновь отдавшись порыву ветра. Раствориться в великой тьме, что терпеливо их ждёт в конце. Это мгновение не настанет — пока он держит её в руках, и она, редко вздрагивая, тихо сидит на его коленях, ничего больше не говоря. Дыхание греет, когда её губы мимолётно прижимаются к его щеке, а пальцы вызволяют все оставшиеся пуговицы из петель, непозволительно сминая отглаженную рубашку. Но он готов ей позволить всё что угодно. Только бы снова услышать: «Я так люблю тебя». Неподдельное и невинное. Но он слышит над ухом совсем иное — отрывистый жаркий шёпот: — Я так хочу тебя, братик, ну же… Ты тоже хочешь свою сестрёнку? Теперь мы можем наконец наверстать упущенное… Он чувствует дрожь и жмурится, пытаясь прогнать мираж — подступающий липкий жар. Слышит собственный окрик, что отдаётся гулом в ушах: — Замолчи! Пальцы невольно напрягаются — он и сам не успевает заметить, как сжимает их вокруг шеи, сдавливая на месте шрама. Он не хотел причинять боли, но… Эти слова не должны звучать её голосом. Эти ужасные вещи, что он не должен был никогда услышать. Так мерзко чувствовать эту дрожь, что против воли бежит по коже. Это всё ложь. Это не было их мечтой. То, чего не могло произойти в реальности. И никогда не произойдёт. Дрожа, он снова всматривается в её лицо, приподнимая к себе за шею, и взволнованно дышит, борясь с сомнениями, пока пальцы сжимаются всё сильнее. Эти губы, искажённые в немом шипении, плотно сжатые ровные зубы, спадающие на лоб пряди. Знакомое и далёкое. Та, кто выглядит как его сестра, но никогда не посмеет её заменить — только в самых кошмарных снах. Но сейчас он не спит. Он крепко держит её за горло. Искорка краснеет от нехватки воздуха — знакомый облик начинает дрожать и смазываться, теряя чёткость. В чертах сестры проступают другие, истинные — красные отблески, пляшущие в зрачках, темнеющие локоны, беспорядочно прилипающие к вспотевшей коже. Он знает, кто она, и его тошнит от этого. Лгунья, воровка, дрянь. В последний раз взглянув в глаза, он наконец-то видит. И, сжав губы, прижимает её спиной к столу, неосторожно задевая пустой бокал, и нависает над её телом, беспомощно дрожащим в его руках. С сожалением шепчет: — Как ты посмела придти сюда и играть со мной… Я ведь сказал тебе — убирайся. Но теперь уже слишком поздно. Взгляд цепляется за треснувшее стекло, преломляющее мутный свет, что не в силах рассеять тьму, — бокал катится по столу и наконец падает на пол и разбивается. Он не делает ничего, чтобы предотвратить падение. Он всё сильнее сжимает ладони на тонком горле, с болью глядя на то, как образ сестры окончательно рассеивается, не оставляя после себя ничего. Всё в этом мире возвращается к пустоте. Им ничего не забрать с собой. И он не сможет сдержать обещаний. «Сделать счастливыми всех людей?» Без Зарянки не выстроить того рая, ни на шаг к нему не приблизиться. Он знал всегда — в одиночку ему не справиться. И он снова подвёл её. Даже сейчас — на грани, в последний раз, когда ничего уже не осталось. Пусть на мгновение — но он позволил себе обманываться. И предал тем её память. Чем он мог бы теперь заслужить прощения? Когда всё, что он смог ради неё предпринять — это поддаться ненависти и отчаянию. Готовый разрушить хоть целый мир, что посмел быть враждебным к ней, — собственными руками. И, может быть, так показать любовь? С которой смог бы наконец справиться. «Мне пора улетать, ты знаешь. Но я люблю тебя, брат, не переживай за меня. Я благодарна за то, что ты отпускаешь меня». Воскресенье замирает, прикрыв глаза. Навсегда потеряв её, что ему делать дальше? В этой мёрзлой извечной тьме, что сгущается в сердце, когда свет гаснет. И остаётся лишь первозданный хаос. Идти вперёд, неся свет внутри, не поддаваясь лживым речам и тем соблазнам, что окружают. На миг слышится голос где-то в сознании — искушающий стон, очередной золотой мираж: — Ты же любишь меня, братик? Ты не оставишь меня? Чувствуя слёзы в глазах, он жмурится и сильнее сжимает пальцы. Пока Искорка не задыхается.