доброе утро!

Ваня поднимает взгляд на Рому, который сидит на краю кровати с видом существа, забывшего, зачем вообще пробуждаться. Лицо Худякова слегка помятое, волосы растрёпаны, и он, кажется, вот-вот рухнет обратно в подушку, если не встряхнётся прямо сейчас. — Ну и пёсик ты, конечно, — лениво тянет Ваня, растягивая слова с оттенком насмешки. Он сидит в кресле напротив, с кружкой кофе в руках, наблюдая за этой утренней картиной. Рома прищуривается, пытаясь понять, куда Ваня клонит, но не задаёт вопросов. Просто проводит рукой по лицу, всё ещё борясь с утренней сонливостью. — Такой, знаешь, породистый, но абсолютно бесполезный, — продолжает Ваня, качая головой, будто говорит о каком-то пуделе или болонке. — Красивый, лоснящийся, весь из себя, но от тебя толку по утрам нихуя-нихуяшеньки. — Спасибо, Вань, — сипло отвечает Рома, даже не пытаясь звучать бодрее. — Очень приятно это слышать. — Нет, ты послушай, — Ваня всё так же тянет, с трудом скрывая улыбку. — Ты же и не вожак, и не охотник, а просто… ну, диванная собачка. Только кусаешься обычно. А по утрам даже этого не можешь. — Не кусаюсь по утрам, говоришь? — Рома поднимает на него мутный взгляд и медленно тянется к ближайшей подушке. — Точно не кусаешься, — хмыкает Ваня, откидываясь в кресле, будто заранее предвидит атаку, но всё равно не двигается. — Посмотри на себя. Ты же сейчас спать обратно завалишься. Разве что лапой в воздухе пошевелишь. — Я тебе сейчас пошевелю, — лениво роняет Рома, кидая подушку, которая, конечно, летит мимо. Ваня только громче смеётся. — Во, идеальная защита, — усмехается он. — Всё, что ты можешь — вяло махнуть лапкой. Рома глубоко вздыхает, поджимает губы, но уголки рта предательски дрогнули. Он прикрывает глаза, будто пытается отключиться от этой утренней тирады, но Ваня не унимается. — Серьёзно, Ром, ты как некусачий пёс утром. Сидишь, смотришь жалобно, ни уха не дёрнешь. Может, мне ещё миску воды тебе поднести? — Поднеси, — бормочет Рома, снова падая лицом в подушку. — И заодно миску с едой. — Ну всё, капец, — заключает Ваня с преувеличенным возмущением. — Ты не только собака, ты ещё и обнаглевшая собака. Рома поднимает руку, лениво показывая что-то между «отстань» и вялой угрозой. Вместо того чтобы отвечать, он снова зарывается в подушку, а Ваня, довольно ухмыляясь, делает последний выпад: — Давай, отдыхай, пёсик. Я всё равно тебя слишком рано разбудил. Редкость, прямо скажем. Обычно Рома уже на ногах, когда Ваня, разбросав ноги и руки по всей кровати, ещё мирно досыпает. Но сегодня он сам удивляется тому, как рано проснулся, и даже решает воспользоваться моментом, чтобы приготовить завтрак. Он заходит на кухню с наполеоновскими планами, но на деле всё быстро выходит из-под контроля. Масло шипит, плита забрызгана, яйца, кажется, разбились мимо миски, а хлеб… да, хлеб начинает подгорать. Запах гари заполняет квартиру, и Рома, едва открыв глаза, сразу понимает, что что-то идёт не так. С натянутым терпением он медленно поднимается, потирая лицо, и плетётся на кухню. В дверях замирает: перед ним полный хаос. Сковорода с тёмным дымящимся пятном, куски хлеба, которые уже не спасти, и Ваня, стоящий с полотенцем в руках и совершенно серьёзным видом пытающийся устранить последствия. — Что ты тут устроил? — устало спрашивает Рома, всё ещё сонный. — Завтрак, — важно объявляет Ваня, как будто его хаос действительно заслуживает оваций. — А ты чуть не пропустил мой кулинарный шедевр. Рома молчит, переводя взгляд с Вани на кухню и обратно. — Шедевр, — повторяет он, с трудом сдерживая смешок. — Если бы я тебя не знал, может, даже поверил бы. Ваня вздыхает, словно обиженный до глубины души, но Рома уже успевает выключить плиту и взять в руки сковороду. — Ладно, пёсик, — ворчит Ваня, демонстративно отступая. — Я пытался. Теперь твоя очередь. Рома качает головой, не сдерживая улыбки. Он медленно берётся за дело, открывает шкафчик, чтобы достать нормальную сковороду, и начинает наводить порядок. Молча, но с тихим удовлетворением — это всё же проще, чем разбираться с Ваней, когда тот решает что-то сам приготовить. Рома, вытирая тряпкой брызги масла со стола, качает головой, но ничего не говорит. Он открывает холодильник, достаёт яйца, сыр, бекон. Привычными движениями разбивает яйца в миску, взбивает их вилкой, добавляет соль и молотый перец. Сковорода уже разогревается на плите, и вскоре кухня заполняется звуком шкворчания и тёплым запахом, который Ваня мгновенно отмечает. — Ну вот, другое дело, — важно замечает Ваня из-за стола, наблюдая, как Рома ловко переворачивает бекон. Рома только бросает на него короткий взгляд, ничего не отвечает, но уголки губ предательски поднимаются. Омлет за считаные минуты становится золотистым, сыр растапливается тягучими лентами, а поджаренный бекон добавляет аромат, который невозможно игнорировать. — Пахнет неплохо, — признаёт Ваня, подтягиваясь ближе. Рома перекладывает всё на две тарелки и ставит их на стол, добавляя тосты, которые каким-то чудом спас от Ваниных кулинарных попыток. Ещё минуту он молча заваривает им обоим чай: себе — с молоком, без сахара, Ване — крепкий чёрный, но с тремя ложками сахара, как тот любит. Когда они начинают есть, Ваня откусывает кусок омлета, жмурится, словно от удовольствия, и, помолчав, говорит с нарочито важным видом: — Ну ты и хорош, Ромка. Прям как дворняжка, которая в цирке трюки научилась делать. Рома вздыхает, не поднимая глаз. — Ты когда-нибудь перестанешь сравнивать меня с собакой? Ваня качает головой, откидывается на спинку стула, улыбаясь как ни в чём не бывало. — Нет. Потому что ты заслуживаешь похвалы. Ты у меня очень хороший мальчик, — Он делает акцент на последних словах, поднимая кружку чая в знак признательности. Рома, не выдержав, тихо смеётся, качает головой и возвращается к еде. — Ешь давай, клоун, — отвечает он, но голос звучит тёпло, без раздражения. За столом наступает лёгкая, спокойная тишина. Только звон вилок о тарелки, тепло разлитого чая и то едва заметное чувство уюта, которое оба стараются не спугнуть.