Воспарение

Вспышка перед глазами заставляет его недовольно наморщить лоб и скривить губы. Визажистка, стоящая за пределами видимости – где-то между двумя световыми лампами и кучкой заебавшихся фотографов, – недовольным взмахом руки останавливает съемку и подходит ближе, бормочет что-то про съехавшую губную помаду и тональник, забившийся в морщинки из-за слишком активной мимики. – Хёнджин-ши, пожалуйста, не двигайте ртом так сильно… В отдалении он слышит громкий смех Чанбина и вторящий ему бас Феликса. Эти двое наверняка слиплись в один огромный пельмень, пользуясь отсутствием камеры Толкера, и раздражающе-приторно кормят друг друга шоколадом. Или обнимаются, сводя в ноль тщательную работу стилистов. Или что ещё делают счастливые влюбленные пары, которые выгрызли друг друга у страшного и ужасного монстра – корейской индустрии развлечений. Он, вообще-то, тоже любит мармелад. Харибо, фрутеллу, чупа-чупс. А еще – Сынмина. Его тоже иногда хочет сжать руками или зубами, вцепиться в светлую кожу – там, где позвонки на шее выпирают остро, и сожрать с концами. – Хёнджин-ши, продолжаем. Готовы? Сынмин сейчас должен быть с Минхо, обсуждать некоторые вокальные партии в одной из песен последнего альбома. Все уже закончили индивидуальные фотосессии и ждут оставшихся «на десерт» Хёнджина с Феликсом, которых, как обычно, фотографируют как в последний раз. Потому что именно их лица, скорее всего, будут на обложках новых музвидео. Иногда ему интересно, не надоедает ли это фанатам? То, что на восьми из десяти превью стоят физиономии исключительно Хван Хёнджина и Ли Феликса, выбеленных до состояния Джонни Деппа из «Мрачных теней», и с томными взглядами? – Блять, Джин-и, разродись уже! – страдальчески стонет откуда-то Чанбин. – Сделай свои трахательные глазки, и закругляйтесь. Мы же должны были идти в кино к одиннадцати! – Не слушай их, – успокаивающе говорит менеджер. Ему видны дрожащие руки и устало сведенные брови, и он, вообще-то, явно хочет домой, но вместо этого стоит и подбадривает своего великовозрастного подопечного. – Давай еще раз. Хёнджин глубоко вдыхает спертый воздух студии и, сжав пальцы в кулаки, ярко улыбается в камеру.

***

– Что ж, это было пиздец, как долго, – бурчит Джисон в плечо Чонина, когда они наконец-то приводят лица в человеческое состояние и видят себя, как в первый раз в жизни. – Мне глиттер в глаз попал, нужно будет завтра к окулисту идти, – жалуется Феликс. – Господи, я же не останусь без глаза? Чанбин-хён, посмотри, может, увидишь? – Это такой новый уровень брачных игр? – спрашивает Чан. – Пожалуйста, давайте помнить, что мы в общей гримерке, а не дома. – Ну хён, все же знают, что мы одинаково straight и stray kids, – очаровательно улыбается Феликс и все-таки упархивает к своему ненаглядному. Справедливости ради, он действительно откидывает голову назад, и Чанбин со вздохом погружается в исследования чужой глазницы. – И сейчас полдвенадцатого ночи, – добавляет Хёнджин. – Мы просрали фильм, а водитель доберется до нас только через полчаса. Пусть они хоть оближут друг друга, если это будет молча, я потерплю. Краем глаза он видит, как Сынмин улыбается, и смущенно растягивает губы в ответ. Тот кивком приглашает присесть рядом и трясет закрытой упаковкой желейных червячков со вкусом колы. И, ну, кто Хёнджин такой, чтобы отказаться. Он давно потерял остатки гордости, и даже не старается убедить себя, что дело в мармеладе. – Можешь все съесть, я не голодный, – Сынмин берет себе только одного червяка. Глупое сердце Хёнджина пропускает удар, и он пялится на состав на упаковке (их косметолог убила бы его, если бы увидела все эти многочисленные Е). – Не знаю почему, но я отекаю от него, как сволочь. От мармелада, представляешь? Не от соджу или рамена, а от проклятого желатина. – Минхо после шоколада выглядит так, словно пил без продыху, хотя по идее шоколад должен выводить жидкость, – тихо отвечает Хёнджин. – Значит ли это, что вы должны отдавать мне все сладости в качестве жертвоприношения? И если Сынмин не ест его, то зачем постоянно носит с собой? Со стороны глазной парочки доносится победный клич – видимо, Чанбин выудил-таки злосчастный глиттер. Сынмин, поковырявшись в карманах, вытаскивает офтальмологические капли и кидает в руки раскрасневшегося и очень несчастного Феликса. – А их точно можно капать после такой операции? – Чанбин только что изнасиловал твой глаз, а ты выступаешь, – возмущается тот. Хёнджин, не успев себя остановить, выпускает свой чаячий смешок и поспешно затыкается мармеладом, но поздно – взгляд всех семи человек в комнате переводится на него. Быстро и гладко, на долю секунды, но затылку вдруг становится знакомо-мерзко холодно. Пальцы снова начинают подрагивать, пока он осторожно переводит дыхание. Он чувствует, как по виску стекает маленькая капелька пота, и отсчитывает секунды по тихонько идущим часам на запястье – одна, две, три, четы… – Если им через сто лет дадут добро, как Джисону с Минхо... Мне кажется, в их контракте прописали, чтобы на публике их взаимодействие свели к минимуму, – бормочет Сынмин рядом. – Хотя, если они будут вести себя так же, в фандоме случится взрыв. – Почему? – Хёнджин облизывается, но пересохший язык чувствуется шершавым и таким же мерзоточно-холодным, как тупая боль в голове. – Ну, тот самый слон в комнате, про который стараются не говорить. Как эти спаривания называются, где ты с Феликсом и он с Чанбином? Если бы я был на твоем месте, то сошел бы с ума. Ты же в курсе, что новенькие фанаты кипятком писаются, если вы смотрите друг на друга больше трех секунд. Хёнджин криво усмехается и наблюдает за тем, кого ему постоянно ставят в пару, если хотят поднять рейтинги. Он все еще помнит (и периодически ловит кринж), как ему предложили ввернуть в интервью момент с парными кольцами – в предыдущем Толкере Феликс смотрел на Чанбина такими влюбленными глазами, что нужно было срочно перевести фокус на кого-то другого. – Конечно, вот он я, безвозмездно прикрывающий задницы своих друзей. Если бы мы с ним встречались… – он на секунду представляет и искренне ужасается, – это типа инцест? Или комедия а-ля «два тощих твинка истерят из-за пролившегося лака для ногтей»? – Два миленьких мальчика-котенка играют и обнимаются, смотреть без регистрации и смс, – нараспев подсказывает Сынмин. – Фу, – подошедший было Чан машет на них рукой и меняет траекторию, – погнали, водитель приехал. Как обычно, все заваливаются в общежитие младших, потому что там много еды и косметических приблуд Чонина. Хёнджину, откровенно говоря, нужно упасть лицом в подушку и спать целых пять часов, пока не придет время отправляться на съемки рекламы версаче, но Сынмин хочет попробовать последний кулинарный шедевр Минхо. Значит, Хёнджин хочет тоже, пусть даже это обернется полным трагедии утром. – Думаю, на эм-каунт нужно выбрать феей концовки тебя, – говорит Чан Джисону. – У тебя как раз последние слова в песне, будет классно, если ты сделаешь свой фирменный рокерский жест – тот, с «козой» и подмигиванием. Чан все еще бурлит энергией от сверхъестественного количества кофе и готов обсуждать промоушн, пока рядом будут свободные и более-менее живые уши. Хёнджин вяло ковыряется в пасте и надеется, что всем этот промоушн уже в печенках сидит, но, видимо, с дистанции сходит только он – даже клевавший носом Айен дергается и садится прямее. Они расслаблено валяются полукругом вокруг низкого журнального столика, окутанные мягким светом углового торшера, но атмосфера мгновенно становится деловой. – Не думаю, в прошлый раз я выглядел стремно. Они еще выбрали какой-то странный кадр, где я взъерошенный и потный. Считай, у меня моральная травма, – Джисон качает головой. – А тут еще хореография слишком резкая… Может, Минхо-хёна? – Я стою в заднем ряду, камере придется двигаться вглубь, а нам – менять построение прямо в процессе, – напоминает тот. – Предлагаю не мудрить и взять Феликса, он как раз второй от центра. – А может, Сынмина? – неожиданно для себя произносит Хёнджин. – Или Чанбина? Феликс же и так на превью всех последних скз-кодов, давайте внесем разнообразие. Воцаряется такая тишина, что снаружи слышно свист холодного осеннего ветра. Чан смотрит на него отсутствующе, слегка шевеля пальцами – явно представляет готовый продукт и вероятность его успеха. Чанбин с Сынмином синхронно закатывают глаза и почти хором говорят: – Нахрена? Я не самый фотогеничный человек в этой комнате. – Я, конечно, поменял стиль в этом камбэке, но я явно не на уровне превью. – На самом деле идея, конечно, здравая… – Задумчиво говорит Чан, и Хёнджин уже чувствует последующее за ним жирное «но», – но сейчас у нас промоушн в Корее, и нам нужно выстрелить среди своих. Я согласен про Ёнбок-и, нужно разнообразить обложки, и раз уж Хани не хочет… Может, поставим тебя? Ты второй от центра с другой стороны, тоже будет эффектный сдвиг камеры и– Феликс счастливо кивает, облокотившись на Чанбина, а Хёнджину кажется, что его сейчас вырвет. – Я буду на превью мейкинга, хён, - шепчет он. – Это слишком много… меня. Сынмин на другом конце стола недоуменно заламывает бровь и качает головой, а Чонин глубокомысленно хмыкает. Хёнджин сглатывает кислый привкус, старается заесть его вкусным мясом, но чувствует во рту только резину. Он знает, что его лицо всегда привлекало к себе внимание особенно среди корейцев, что оно в самом начале перекрывало его стремные танцевальные способности. Сейчас его лицо выбивает ему дополнительные очки просто за то, что оно есть – ни больше, ни меньше. – Боже, Хёнджин-а, вот это проблема, – наконец Джисон драматично машет вилкой и разбрызгивает вокруг себя соус. – За столько-то лет уже можно было привыкнуть к мысли, что вы с Феликсом – наше оружие массового поражения. – Супер, засудите меня за то, что я не хочу быть единственным участником группы из восьми человек, – говорит Хёнджин, но выходит слишком резко и грубо. Хан мгновенно вскидывает голову, за мгновение переходя из режима дружелюбного хомяка в Хана-до-дебюта, но Чан кладет руку ему на плечо: – Мы все устали, Хани. Давай выспимся и не будем делать то, о чем завтра пожалеем. После ужина Хёнджин хочет по-тихому улизнуть в свою комнату, чтобы встретиться со своей любимой ортопедической подушкой. Он отважно выиграл в кнб у Чанбина, что спасло его от мытья посуды, и целых две минуты обнимался с прослезившимся Джисоном. Его грехи смыты, и он уже готовится пробежаться в носках на этаж выше – туда, где таится его комната, однако его останавливает встревоженный Сынмин. – Ты в норме, хён? – Да, я просто… вымотался, – замученно улыбается Хёнджин. С любым другим он бы остановился, но это же Ким Сынмин, и с ним нужно стараться урвать каждую минуту если не когтями, то хотя бы разговорами. – И немножко раздражен, если честно. Мне кажется, этот подход – везде ставить нас с Феликсом, как манекенов – должен был надоесть всему фандому, но он только набирает обороты. – Ты раздражен, потому что… Ты красивый, и люди это ценят? – медленно говорит Сынмин – Если бы я хотел вечно светить физией, то ушел бы в моделинг с концами, – головная боль снова возвращается в затылок, потому что собеседник явно не понимает, что происходит у него в голове. – А я в группе. И в ней не только Феликс и иногда пробегающий полуголый Чан. Мимо устало плетется Чанбин, с улыбкой слушая щебечущего о чём-то Ёнбока. Он ждет застопорившегося в гостиной Джисона, который с не меньшим пылом говорит что-то Минхо – старший только смотрит на него с каменным лицом, что на их неловком языке флирта означает нечто вроде я утащу тебя к себе и буду делать с твоим телом всё, что захочу. Сынмин греет бок Хёнджина, позволяет закинуть на свои плечи длинные руки и даже склонить голову следом. Хёнджин зарывается носом в чужую свежевыстиранную рубашку и старается не втягивать воздух слишком сильно, не сцеплять ладони вместе – он просто плавает в запахе Сынмина и наслаждается его мерным дыханием. Всё в порядке. Пока рядом не материализуется Чонин. – Хён, так к чему ты это завёл, всё-таки? – М-м? – Ну, разговорчики про превью. Мне кажется, ты слишком грузишься из-за этого, – его лицо настолько же сонное, как хёнджиново, но любопытный блеск в глазах превращает их совсем в лисьи. Хёнджин понимает, что макнэ не имеет в виду ничего такого. И чёрт, он действительно по-особенному любит младшего – еще с тех бородатых времен, когда они вместе ездили на стажировки в компанию и спали друг у друга на плечах. У Ян Чонина в его сердце всегда будет специальное местечко, но сегодня, когда он уже третий день пропускает приём таблеток, а тревожность противно нависает над головой, хочется просто закатить глаза. Но Чонин не уходит, не дождавшись ответа, и Сынмин не делает ни одной попытки уйти или отодвинуться. – Я же всё объяснил за ужином, – Хёнджин пытается усмирить тянущее внутри раздражение. – Прости, если получилось слишком резко. – Объясни еще раз, Джисон всё равно не отлепится от Минхо в ближайшие пять минут. Мне кажется, я либо не догоняю, либо как всегда не в теме– – Чонин-а… – начинает было Сынмин, но Хёнджин выпрямляется и выдыхает сквозь зубы, успокаивая себя: – Мне надоело, что нас с Феликсом постоянно выпихивают вперед. Это круто – иметь кучу экранного времени, но блять, даже Чани-хён согласен, что у нас всегда приоритет во время промоушенов, – он почти повышает голос, но одергивает себя. – Есть же трирача, которые всё не могут выпустить свой полноформатник, и вы с Сынмином, которых компания задвинула и всё затягивает с мини-альбомами. – Чанбин же упоминал, что не может разорваться и предпочитает пока фокусироваться на групповых песнях, а не подгруппы, – возражает Сынмин. – …и Минхо-хён, который выступал на одной сцене с грёбаными BTS, а ему даже не могут одобрить свой дэнс-номер! – Хёнджин раздраженно сжимает-разжимает кулаки. Он вдруг понимает, что разговор Минхо и Джисона закончился, и теперь все четверо таращатся на него, как на привидение. И что последние слова он буквально прокричал на всю квартиру. Блять. – Я, э-э… Минхо недоуменно моргает, как ленивый кот. – Вау, Джини-я, а я даже не знал, что представляешь себя матерью Терезой. Хёнджин физически чувствует, как его щеки принимают оттенок спелых помидоров, и хочет огрызнуться в ответ, но старший продолжает – его голос, как и выражение лица, спокойный и мягкий: – Я, конечно, не могу залезать в головы и читать мысли, но – я занимаюсь любимым делом, выступаю со своими друзьями и парнем. У меня есть Хани, – он игнорирует умиленное авв со стороны Джисона, – и я вполне счастлив. Уверен, что Чанбин с Феликсом думают так же. – Я понимаю, ты можешь воображать что-то у себя в голове, но люди вокруг могут считать по-другому, – добавляет Хан. – И надо ковать железо, пока горячо, знаешь? – он вдохновенно поднимает руки к потолку, – если есть возможность урвать лишний контракт или промо, это что, плохо? Если люди покупают кучу альбомов именно с твоим фото, это приносит выгоду нам всем! Хёнджин вдруг чувствует, как левый висок простреливает тупая боль, та самая, которая появляется, если он забывает принимать таблетки дольше двух дней. Он старается напрячь память – может, что-то осталось в сумках или рюкзаках? Хотя бы адвил, чтобы дотянуть до утра и вручить менеджеру новый рецепт от врача. Однако он не может сосредоточиться: на него наваливается стыд за то, что он наговорил перед другими участниками, за то, что он даже думал так, и теперь они будут воспринимать его, как словившего звезду приду– – Хён? – кто-то, вроде бы Чонин, осторожно дотрагивается до его плеча. – Мы тебя обидели? – Нет, я просто… – он понимает, что если не окажется в ближайшие минуты в своей комнате, в одиночестве, то всё содержимое его желудка вырвется обратно, – простите, я вдруг вспомнил, что у меня есть очень важные дела. Хёнджин толкает входную дверь и мчится наверх, наплевав на забытый рюкзак и куртку. Слышит вопросительное «чего?» от Минхо и «какие могут быть дела в полвторого ночи?», но – раз, два, три – он с полузакрытыми глазами вваливается в свою комнату – почему он не починил замок на двери? если кто-то сейчас решит войти? – и на неверных ногах подходит к прикроватной тумбочке, где всегда хранит предписанную фармацевтику. Психотерапевт предупреждал его, что лечение тревожности – процесс небыстрый, нелегкий и требует внимания. Не пропускать антидепрессанты. Не употреблять алкоголь. Стараться проводить больше времени на свежем воздухе. Хёнджин проебался по каждому пункту. Он смотрит в карманы многочисленных брендовых сумок, обыскивает джинсы и все карманы вообще, но находит только пустые блистеры. И он смог бы пережить несколько часов всех этих вспышек то ярости, то уныния, пока не получит новую упаковку, если бы не симптомы отмены: его взгляд не может сосредоточиться ни на одном предмете, а мягко скользит мимо, сердце бухает в грудной клетке, пальцы холодеют, а еще он столько всего вывалил на своих друзей, что– Хёнджин останавливается на четвереньках, прекратив осматривать пол под кроватью, и медленно опускается. Его лоб прижимается к коленям, руки находят и сжимают взмокшие волосы в поисках чего-то, что можно сжать, потянуть… – Хён, ты… Блять, ты чего? Хёнджин? Сначала ему кажется, что это ещё один глюк его сходящего с ума мозга, но потом он чувствует сильные пальцы вокруг своих предплечий и знакомый аромат стирального порошка. Он не открывает глаза и изо всех надеется, что это Чанбин, или Пак Джинён, или сумасшедший сасэн, что он не опозорится дважды за один час перед ним. Видит бог, он так старался вести себя адекватно, чтобы не отпугнуть привыкшего к контролю и спокойствию человека с нормальной психикой, а сейчас валяется на полу и ревёт, как трёхлетка. – Хёнджин, давай, посмотри на меня? – Сынмин тихо гладит его по спине. – Давай я позову кого-нибудь? – Уйди, пожалуйста, уйди спать. Я хочу побыть один, – но он лишь сильнее утыкается носом в чужую шею, прижимается еще ближе, скрещивает ноги, чтобы Сынмин не смог выбраться из оплётших его конечностей. Сынмин почему-то нервно выдыхает и обнимает в ответ так крепко, что в глазах искрятся вспышки. Продолжает осторожно поглаживать спину, не возражая, когда к нему притираются всем телом, хотя обычно предпочитает держать дистанцию с любвеобильными друзьями. Хёнджин понимает, что даже сейчас доставляет ему дискомфорт, и тихо плачет. – Хён, это… таблетки, которые принимает Джисон? Хёнджин немедленно разворачивается всем корпусом, чуть не повалив их обоих на пол, и как со стороны видит свою комнату – заваленную пустыми упаковками и бумажными инструкциями от антидепрессантов и болеутоляющих вперемешку с грязной одеждой и акварельными красками. Он опять чувствует болезненное замирание сердца, нелепо дергается, будто хочет спрятать всё за раз, но Сынмин перехватывает его и силой разворачивает к себе. Хёнджин сталкивается с его напряженным взглядом: – Хён. Как давно? Он хочет уточнить – что именно давно? Как давно я влюблен в тебя? Или сижу на колесах? Или как давно стал замечать свое лицо слишком часто? Хёнджин сильно жмурится, потому что взгляд не может остановиться на Сынмине, а слетает вбок, но тот понимает неправильно. О, счастливое существо без опыта приёма таблеток. – Как давно ты пьёшь антидепрессанты? Пожалуйста, не прячься, я никому не скажу, если это секрет, – быстро добавляет он. – Полгода, – еле-еле выталкивает из себя Хёнджин противным, скрипящим тоном. – Доктор сказал, что моя крыша слишком протекает, чтобы стараться залатать ее без дополнительного стройматериала. Но я забыл купить новую пачку, и теперь меня плющит. О, нет ли у тебя обезболивающего? Я всё сожрал, а еще, может, остались мармеладки? – Оу. – Сынмин явно ошарашен таким словесным потоком, – коне– Хёнджин угадывает конечно и вконец обессиленно растекается на нем, наплевав на свои длинные конечности. Он уже понимает, что если его крошечный романтичный мозг и лелеял шанс на признание в чувствах (а в особенно пьяные ночи – на такой же ответ), то теперь, когда Сынмин видит его настоящий облик, все планы можно выкинуть в канаву. Потому что одно дело – Хёнджин загадочный и привлекательный, который может особенно-чувственно изогнуть губы и ненароком оголить грудь в вырезе рубашки. А Хёнджин, валяющийся в собственных слюнях и соплях на голом полу, где искал антидепрессанты, может слегка испортить атмосферу. Раз-два, не то, чтобы Сынмин вообще когда-либо им интересовался, три-четыре. Хёнджин хмурится и хочет по привычке впиться ногтями в ладони, но вместо это краем сознания понимает, что даже не чувствует неприятной боли. Еще один отходняк? Он сжимает пальцы сильнее, и нужно, наверно, дернуть себя за волосы, чтобы убедиться, что он превращается в Кацухиро Агату из недавного просмотренного аниме, как вдруг резкое дыхание в ухо возвращает его в реальность. – Хён, мне больно, вообще-то. Хёнджин зачарованно вниз и понимает, что его ногти глубоко засели в мякоти чужих бицепсов. Он отводит пальцы и в ужасе смотрит, как на бледной коже набухают алые лунки, а одна из них, кажется, даже кровоточит. Блять. Это точно было больно, потому что он все забывал подстричь ногти почти две недели и периодически напоминал себе орла. – Ох, Сынмин-и, прости меня… Я сейчас принесу что-нибудь, я обрабо– – Я в порядке, хён, сиди на месте… Хёнджин, замри! – повышает голос Сынмин и с непонятным выражением дотрагивается кончиками пальцев до его лица. – Ты… ты плачешь. – Блять. Прости, я не… Хёнджин чувствует на своих щеках теплые дорожки, смешивающиеся со всевозможными жидкостями, которые вышли из его лица за последние полчаса. Наверняка это самый мерзкий его вид за всю жизнь – не считая момента, когда он вылез из своей матери. Он раздраженно трет глаза кулаками, не заботясь, что в скором времени его точно обсыпет из-за такого обращения с кожей, и веки зудят от подсохших корочек… и лицо Сынмина почему-то оказывается слишком близко к его собственному. – Ну-ну, – неловко говорит тот, будто осаживает какую-то дикую собаку. Хёнджин замирает, когда чужие пальцы осторожно обхватывают его подбородок и убирают скопившуюся влагу. Сынмин аккуратными, почти нежными прикосновениями гладит, больше успокаивает, чем что-либо еще. – Не плачь, хён. Я останусь с тобой сегодня– Останусь, если хочешь. – Я так устал, Сынмин-и, – шепчет Хёнджин в губы напротив. Это он придвинулся так близко и даже не заметил? Ведь не мог же Сынмин… Но Хёнджин чувствует движение навстречу и мягкий, едва ощутимый поцелуй. Взгляд Сынмина внимательный, подмечающий детали – он явно готов дать по тормозам, если Хёнджин снова начнет плакать. Хёнджин не начнет. Вероятно, Сынмин решил повторить те мейнстримные сцены из дорам, когда главный герой поцелуем останавливал паническую атаку главной героини. Или же ему просто жаль глупого хёна, который постоянно смотрит на него, как сова на луну. Впрочем, у Хёнджина достаточно мало самоуважения, чтобы быть довольным любым из вариантов, поэтому он наклоняется и позволяет целовать себя. Сынмин обращается с ним осторожно, как с фарфоровой куклой: придерживает за шею, на давая отстраниться, почти вежливо проводит языком по его губам – Хёнджин не может сдержаться и выпускает крошечный стон, чувствуя вторжение в свой рот, – и от таких невинных действий по спине бегут мурашки. Хёнджин будто плавает в чем-то густом и вязком, в почти осязаемой патоке, и он двигается еще ближе, чтобы вцепиться в стройные бедра напротив– Сынмин резко отстраняется. Хёнджин непонимающе-обиженно тянется за ним, но костяшки пальцев натыкаются на одну определенную... причину заминки. Резкий вздох, когда Хёнджин неуверенно кладет ладонь на его вставший член, звучит почти оскорблённо. – Не надо, хён, – Сынмин перехватывает его руку своей. – Всё в порядке. – Но я хо… – тот замирает, осознав, что не все в этой комнате могут быть настолько же поглощены происходящим, как он. – Тебе противно, да? Чёрт, прости меня. Я знаю, что ты не хочешь меня так, я не буду… – Не хочу? Я не хочу тебя? – младший вдруг неверяще качает головой, – ты либо слепой, либо, – осекается, видимо, вспоминая недавнюю истерику, – …глупый? – Я пытался придумать, как признаться, почти два года, – шепчет Хёнджин, решив сразу оторвать пластырь. – Но потом у меня случилось это, и я решил, что такого дерьма тебе точно не надо. Сынмин вскидывается, смотрит пристально, будто стараясь найти ложь в глазах напротив, и с задушенным ну пиздец втягивает Хёнджина в такой поцелуй, что тот лишь радуется близости с полом. Теперь упасть может только его крыша, которая и так прикреплена к нему не слишком надежно – не так надежно, как обнимающий его Сынмин. Хёнджин проникает пальцами под чужую футболку, сперва стыдливо чувствуя тепло кожи под ладонями, а потом и вовсе останавливая их у самой кромки спортивных штанов. Сынмин под ним сдавленно выдыхает ему в рот и привлекает за шею еще ближе – длинные пальцы обхватывают ее, жмут на кадык, словно он боится, что Хёнджин куда-нибудь сбежит. Но теперь Хёнджина не прогонишь и угрозой призыва всех сасэнок мира: он с концами забирается на его колени, сжимает чужие бедра своими и целуетцелуетцелует. Сынмин облокачивается спиной на кровать и случайно проезжается членом по хёнджинову, снова заставляя того обессилено застонать. Хёнджин застывает, загипнотизированный острой ухмылкой напротив, когда чувствует плавные движения под собой. Его будто вовлекают в танец, и он ответно двигает тазом, когда понимает, что Сынмин буквально катает его на себе. Совсем как девчонку. И Хёнджину это, блять, нравится. – Сынмин-и, пожалуйста, мне нужно больше, так нужно… – сбито шепчет он. Хочется залезть в спортивки и потрогать его всего, может, спуститься ниже и показать, что он тоже может вести и брать – показать руками или ртом, неважно, лишь бы заставить его задыхаться и потерять этот чёртов контроль. Но когда Хёнджин сказал, что устал, он, блять, это и имел в виду. Его последний секс был дай боже год назад, когда липкое чувство безысходности можно было подавить тупыми медитациями с ютуба или разговорами с Чанбином. Хороший секс – и того раньше. И вообще-то он имеет не так много опыта в сосании членов, чтобы пытаться кого-то этим впечатлить, и Сынмин, скорее всего, был бы полон отвраще– – Смотри на меня, хён, – младший резко тянет его за волосы, в буквальном смысле выдёргивая из снова завихрившейся тревожности. – Не смей проваливаться обратно, слышишь? Я здесь. Хёнджин прислоняется к нему лбом и чувствует, как под кожей кипяток поднимается, когда видит вздувшиеся голубые венки у кромки волос. Сынмин дёргает его снова – сильно, будто со злобы, и грубовато смеется: – Я дам тебе всё, что захочешь, хён. Я так долго этого ждал. И Хёнджин просто… Заканчивается как человек. Он знает, что скоро совсем выбьется из сил, но впервые за долгое, долгое время позволяет себе не думать о завтрашнем дне и почти падает на Сынмина, трогает, покусывает, пытается оставить как можно больше незаметных следов. Движения под ним становятся резче, а мягкие ладони перемещаются ему на ягодицы и толкают вперёд еще сильнее. Он раскрытым ртом прижимается к сынминовой шее и слизывает проступающий пот, мечтает, чтобы между ними не было всей этой одежды, не было бы даже презерватива, и чтобы он мог оказаться под этим стройным телом и чувствовать всё, что ему готовы дать. – Давай, Хёнджини-и, – хрипло шепчет Сынмин. – Кончи, хён, кончи для меня. Хёнджин жмурится до белых всполохов под веками, потому что всё это – запах стирального порошка и кожи, короткие жесткие волосы у щеки, твердость чужого возбуждения – заставляет его мозг сбоить, а пальцы на ногах поджиматься от удовольствия. Хватка на его заднице становится неполной, Сынмин тихо шипит ему в губы, и когда чужая ладонь сжимает вместе их скрытые тканью члены, этого становится слишком много. Слишком хорошо. Хёнджин дергается навстречу, подрагивает бедрами, ощущая всем телом, как Сынмин осторожно прихватывает зубами кожу у основания его шеи и замирает. Хёнджин дышит тяжело, словно бежал спринт, а не кончил в трусы, как школьник на дискотеке. Тяжелая рука гладит его по голове, перебирает спутанные пряди, не позволяет свалиться в тёмную мерзкую пещеру мыслей и страхов: Сынмин не отпускает и не дает отодвинуться даже на сантиметр. – Если бы я знал, что ты… – Хёнджин хочет выразить всё то, что вертится на языке, но слов, как обычно, не хватает. – Я бы… – Что? – тот спрашивает с мягкой улыбкой в голосе и явно не беспокоится о мокром белье. – Я бы… Не могу сформулировать, – Хёнджин выпрямляется и снова, как несколько минут назад, прислоняется губами к бледной щеке. – Чанбин и Джисон, наверно, серенады сочиняют, чёртовы сонграйтеры. А я и двух слов связать не могу. – Ну… Если бы я знал, что ты тоже… – у Сынмина впервые за вечер розовеют уши, и он вдруг выглядит как-то младше своих лет, – я бы сначала пригласил тебя в кино или то стрёмное кафе с капибарами, про которое говорил Чонин. И, наверное, притащил бы килограмм мармелада на развес вместо букета цветов, потому что у Чанбин-хёна на них аллергия. И, может быть, поцеловал бы тебя, когда проводил до вашей квартиры. Если бы трирачи не было дома, опционально сыграл бы на гитаре твою любимую Love is in the air. У Хёнджина отвисает челюсть. Он далеко не ребенок, не зажатый девственник и даже имел длительные отношения целых два раза за свою долгую жизнь, но такого не слышал ни от кого из своих предыдущих партнеров. Он знает, что Сынмин тоже не ходил в одиночках на протяжении всех этих лет после дебюта, а весь облик младшего – равнодушный взгляд, насмешки в самый неожиданный момент, закатывания глаз при виде обнимающихся Феликса с Чанбином и Минхо с Джисоном – всегда намекал на «плохого парня» или «нахуя-мне-эти-романтики». Но при этом Сынмин смотрит на него, как на что-то прекрасное, и без единого намёка на юмор воспроизводит все эти клишированные идеи для свиданий, от которых Хёнджин втайне без ума. – А… теперь? – еле слышно спрашивает он. – Ну, теперь мы явно целовались больше раз, чем прилично на первом свидании, поэтому предлагаю промахнуть этот шаг и когда-нибудь сходить на Ханган – я слышал, туда идут ходят с теми, кому хотят признаться… в чём бы то ни было, – легко отвечает Сынмин, будто заготовил ответы на семестровый тест. Хёнджин хочет кивнуть, но невовремя выплывшая мысль возвращает его в реальность. К сожалению, он живёт не в розовом мире зефирок и пони, а в своей не слишком чистой комнате с разбросанными вокруг упаковками таблеток. – Я сейчас… не в очень хорошем состоянии, Сынмин-и, – медленно и осторожно сходит с языка. – Мне кажется, я не смогу быть тебе хорошим, – кем? – не смогу быть хорошим другом или– кем-то большим. Я боюсь, что в один день взорвусь, и ты меня возненавидишь. У меня бывают панички, почти как у Хани в прежние дни, и ты… – Ой, не превращайся в Банчан-хёна с его Ответственностью, – легко (и не слишком вежливо) перебивает его младший. – Ты знаешь, что он из-за своих переживаний расстался с девушкой, с которой встречался три года? – Что? – вау. Неужели у их лидера есть не только перманентная бессонница. – А ты откуда знаешь? – Услышал случайно на записи пару месяцев назад, – Сынмин нехотя морщится, невесомо пробегаясь пальцами по хёнджиновым бокам. – Это была такая жесть, ты представить не можешь – он думал, что в кабинете никого нет, а я залип в будке записи. Она была… Она не айдол, просто обычная девчонка. Не буду рассказывать детали, но Чан пытался убедить то ли её, то ли себя, что без него ей будет лучше. Типа, все равно они не смогут нормально встречаться, а тут еще туры, журналисты, все дела. – И как в итоге? – Когда он понял, что я всё слышал, чуть голову мне не откусил. Теперь пялится на ее страницу несколько раз в день и ходит с постным лицом. Я знаю, что в конце концов они снова начнут встречаться, или он прекратит сублимировать в музыку, мне всё равно. Но я не хочу просрать то, что может быть у нас, из-за каких-то страхов, понимаешь? Хёнджин понимает, правда. Как понимает и то, что его тревожность, раззадоренная всеми волнениями, будет расти – пропорционально всем усилиям, которые придется прилагать, чтобы не выдать себя перед остальными. Потому что если в группе из восьми человек шестеро будут в отношениях, да еще и с собственными мемберами… – Хёнджин. Он моргает, возвращаясь в реальность, и видит перед собой мягкое лицо Сынмина. Взгляд непривычно открытый, в уголках глаз прячется улыбка, которую так хочется целовать. Всего Сынмина хочется целовать, спрятаться в его объятиях, чтобы в первый раз за много месяцев уснуть без снотворного… – Хён, всё пойдёт так, как ты захочешь. Мы не будем торопиться, и не побежим сообщать всем, что мы теперь будем такими же отвратительно счастливыми, как наши голубки, – он закатывает глаза, и Хёнджин не может удержаться от хихиканья, потому что они точно будут вести себя не лучше. – Если ты не хочешь всего этого, я тоже пойму. Но– …с другой стороны, волков бояться – в лес не ходить. Хёнджин затыкает его, снова воплощая в жизнь свое желание прижаться к этим твёрдым с виду губам. Тот потерянно размахивает руками, будто теряет равновесие, но тут же возвращает их туда, где им самое место – на хёнджинову поясницу. – Словами через рот, хён. Я не хочу думать, что заставляю тебя, – он умудряется пробурлить ему в лицо, заставив Хёнджина фыркнуть от смеха. – Я хочу, Сынмин-и. Не все слова должны быть произнесены вслух. – Вербальное согласие намного сексуальнее, – возражает Сынмин и слишком громко охает, когда Хёнджин щиплет его за живот. В стенку слева раздается стук, и заспанный голос Чанбина осведомляет, что сейчас почти три часа ночи, и почему Хёнджин еще не спит, и почему бы ему не заткнуться, пока кто-нибудь не пришел и не придушил его подушкой. – Я сейчас принесу адвил, – шепчет Сынмин, отрываясь от пухлых губ, – а завтра с утра попросим менеджера купить тебе таблетки, окей? – Окей, – так же тихо отвечает Хёнджин. – Хочешь, эм, лечь с мной сегодня? И ты говорил что-то о мармеладках. Сынмин вполголоса смеется, качает головой, а у Хёнджина внутри раздувается огромный ком пушистой нежности. Он понимает, что ведёт себя, как пятнадцатилетка, но на этот раз просто разрешает себе плыть по течению. – Или… Ты можешь пойти в мою комнату, где замок на двери работает, и нет спящего хёна. Хёнджин в последний раз задерживает дыхание и позволяет поднять себя на ноги.