Snow in London

      Университетская рождественская вечеринка выпадает на те самые сокровенные пять дней, которые в Лондоне держатся несчастные 25 миллиметров пушистого снежного покрова. В этот раз, казалось Шарлю, зима радовала англичан даже больше обычного, потому что снег валил, не переставая, с самого утра. Интересный и приятный подарок на Рождество. Очень уж Леклеру хотелось перед отъездом в последний раз увидеть, как его небольшой двухэтажный домик, арендованный родителями на время обучения, слепит глаза, украшенный пушистыми снежными буграми. Он стоял на узкой дорожке перед забором и с мягкой улыбкой оценивал всю красоту такой природной аномалии и… её ущерб.       Шарлю даже не приходило в голову, что когда-то ему понадобится лопата для уборки снега, пока он живет в Лондоне, где весь снег можно убрать одним детским совочком. Но сейчас ему предстояло задуматься над решением этой проблемы. Ведь если самому выбраться из заточения у него ещё получилось, замочив свои ботинки, то звать в такое кошмарные место половину институтской группы было как минимум неприлично.       Ожидая, когда Ландо наконец-то ответит ему, соизволив выбраться из тёплой постели, из крепкого захвата испанских лап, Леклер думал о том, что на первом курсе даже не подразумевал, что выпускаться будет так печально. Нет, он, конечно, был рад наконец-то получить свой диплом, стать профессионалом своего дела, наконец-то вернуться в солнечное княжество, где о снеге никто и не слышал никогда. Но не видеть каждый день лиц одногруппников, вечно сонного лица Норриса, не чувствовать запах его переслащенного латте, отказаться от таких шумных вечеринок, которые Шарль научился организовывать самостоятельно только к четвертому курсу, подумать только. Распрощаться со своими студенческими годами и уехать прямиком во взрослую жизнь, с работой, с новыми коллегами, с семьёй и всем подобным. Стабильность вводила Шарля в тоску.       В отличие от шуршащего дутой курткой британского комочка, заспанного, как обычно, который медленно приближался к Леклеру с другого конца улицы с огромной лопатой. Монегаск не прогадал, когда предположил, что у коренного жителя Англии она должна быть. В Бристоле наверняка тоже бывали снегопады хотя бы раз в жизни. Поэтому Шарль по-доброму улыбается, принимая инструмент из рук британца.       — Спасибо. Разбудил?       — Немного. Тренировали бессонную ночь перед твоей вечеринкой, — отшучивается Норрис, оценивая масштаб ущерба у дома Леклера.       Шарль, вообще-то, никогда сам не интересовался личной жизнью своего приятеля. Но таким уж был Ландо Норрис – прозрачнее стёклышка. Кажется, Леклер мог точно рассчитать индекс сексуальности и уровень либидо своих друзей, ориентируясь только на количество намёков и вполне однозначных фраз его кудрявого приятеля. Хотя… зачем что-то считать, если всё было понятно уже после одного взгляда на Карлоса?       — Тебе нужна будет помощь с украшениями? Или попросить Карлоса помочь с покупками?       — Я уже всё украсил, — ласково улыбается Шарль, довольный своей утренней продуктивностью. — И всё заказал. Осталось только внешний вид домика привести в порядок. Даже ёлка стоит. Искусственная, конечно, — пожимает плечами Шарль, — не хочу, чтобы иголки по всему дому разнесли.       — Монстр, — усмехается коротко. Это была похвала, которую Леклер, конечно же, распознает. Он так расслабляется рядом с приятелем, что уже не хочет ни чистить дорогу, ни украшать фасад дома. Но следующая фраза Норриса немного приводит его в тонус. — Позовёшь Макса?       Умеет же Ландо испортить такое хорошее утро… Лучше бы ушёл продолжать свои репетиции с Сайнсом, боже ты мой! Но нет, он всё же остается, заставляя Леклера задуматься о том, о чём ему совершенно не хотелось с момента объявления рождественской вечеринки.       — Он, наверное, с родителями будет сегодня, а не на “глупой студенческой пьянке”, — пробует отшутиться и свести тему Шарль. — Спасибо за лопату. Постараюсь вернуть завтра тогда, — он пробует завершить диалог, но Ландо не был бы собой, если бы не стал копаться в запутанном клубке мыслей монегаска.       — Дэн намекнул, что Макс расстроился, не получив приглашения.       Шарль стискивает зубы, чтобы сразу не выпалить Ландо, куда Ферстаппену стоит засунуть своим обиды и куда пойти, вместо его вечеринки. Но держится. Норрис ведь просто передаёт информацию и никоим образом не хотел задеть Шарля… по крайней мере, последний на это надеется.       — Очень в его стиле было бы лично мне написать, как сильно он недоволен, — снова пробует отшутиться, хотя лимит шуток очень скоро исчерпает себя окончательно.       — Да куда уж там. Он ведь гордый, — Ландо тоже усмехается, и, кажется, последние крошки эмпатии всё же шевелятся внутри него, потому что он коротко хлопает Шарля по плечу, собираясь распрощаться до вечера. — Это ведь твоё последнее Рождество в Англии, с нами. И его тоже. Какая разница, что там было, если вы и так скоро никогда больше не увидитесь. Ты ведь хочешь его пригласить…       Шарль кивает, оставаясь наедине со всем тем грузом, который свалил на него Норрис. Приходится чистить двор, переваривая в голове всю ту кашу, которую они с Ферстаппеным заварили еще летом, снова, но теперь через призму болезненной фразы Ландо. “Какая разница, что там было, если вы и так скоро никогда больше не увидитесь”. Никогда больше не видеть Макса Ферстаппена? О, Леклер бы предпочел, скорее, “никогда не знать Макса Ферстаппена”, эта мысль кажется ему не такой угнетающей, как “изо дня в день прикладывать усилия, чтобы забыть Макса Ферстаппена”.       Уборка идет плохо. Леклер возвращается к другим словам британца. “Дэн намекнул, что Макс расстроился, не получив приглашения”. Ну и почему Шарль должен задумываться о том, как грустно сейчас нидерландцу, и портить себе настроение? Почему он должен пожертвовать уверенностью в спокойном праздновании вечеринки, без скандалов и семейных драм, только чтобы Макс не расстраивался? И главный вопрос — почему монегаск вообще сейчас задумывается об этом всём и не может однозначно принять решение? Как в тот раз, когда предлагал партнёру больше никогда не возвращаться друг к другу.       Он прекрасно знает, что нужно сделать, чтобы успокоиться и продолжить заниматься своими делами. Ответ на поверхности — написать Максу, что он может прийти, если пообещает не выяснять отношения на светлом празднике. Но, во-первых, после такой формулировки Ферстаппен точно не придет, а во-вторых, у них никогда не получается остановиться на отвлеченном разговоре не об отношениях. Они так часто возвращаются к этой теме… Кажется, уже высказали друг другу абсолютно всё, и до сих пор не могут проникнуться позициями друг друга, элементарно принять чужое мнение. Почему вообще так происходит?       Нет. Леклер не станет углубляться так далеко. Только не снова. Он ведь может просто избегать Ферстаппена всю вечеринку, не давать ему заводить знакомую тему в сотый раз, просто игнорировать попытки. В этом случае, Макс испортит настроение себе сам, если Леклер не захочет разговаривать о том, что было полгода назад.       Леклер даже думает, что, возможно, нужно написать Ландо или Дэну, что Ферстаппен может прийти? Это будет легче для Шарля, но менее эффективно. Ведь Макс действительно слишком гордый, чтобы прийти после косвенного приглашения. А еще слишком параноик, чтобы поверить, будто бы Леклер действительно пригласил его и это не глупая шутка таких приколистов, как Риккардо и Норрис. Поэтому всё указывает на то, чтобы написать Максу самому.       “Привет! Я устраиваю предрождественскую вечеринку вечеринку, будут ребята с нашего потока, еда, шампанское и атмосферная музыка. Надеюсь, увидимся!”       В сообщении также указаны время и адрес Шарля. Он просто скопировал Ферстаппену тот же текст, что писал всем остальным приглашенным, чтобы Макс не подумал, что он какой-то избранный или обделенный. Потому что адрес-то Макс точно забыть не мог…       Всё. Леклер даже ставит телефон на беззвучный режим, чтобы не отвлекаться. Наконец-то он может продолжить своё продуктивное утро. Теперь уже всё зависит только от желания и, в меньшей степени, от занятости Ферстаппена. Всё, что мог сделать сам монегаск, он сделал.       Двор он убирает быстро, лишь бы не зацикливаться на мыслях о новом госте, который, вероятно, уже ответил на сообщение. Но появляется другая проблема. Теперь Шарль смотрит на украшения через призму строгого взгляда Макса Ферстаппена. “Искусственная ёлка выглядит дёшево” или “слишком много гирлянд, проводка не загорится?”, ну или стандартное “зачем так стараться? Всё равно все пьяные будут”. А Леклеру до ужаса нравятся украшения, нравится ёлка и тот факт, что он сделал всё это сам. Поэтому даже если Ферстаппен захочет придраться к чему-то… Шарль просто проигнорирует этот угрюмый взгляд и продолжит веселиться с остальными.

***

      Гирлянда смотрится как никогда кстати, оплетая всю комнату и подсвечивая главный атрибут праздника — рождественскую ёлку. Гости то и дело делают Шарлю комплименты, как же трепетно и атмосферно он украсил свой домик для обычной студенческой вечеринки. Всё идеально, и Леклер позволяет себе наслаждаться такой дружелюбной атмосферой… Ровно до того момента, пока не приходит Макс Ферстаппен. Шарль салютует бывшему бутылкой пива, как бы обозначая, что заметил новоприбывшего. Макс ответно улыбается и сразу отвлекается на громкий разговор Риккардо и Норриса.       Шарль заставляет себя не смотреть на Ферстаппена ещё две бутылки подряд, пока Пьер уведомляет, какие у него планы на праздничные дни; пока Ландо рассказывает, как весело было наряжать ёлку с Карлосом; пока Джордж жалуется на погоду и на зимнюю сессию. Молчит, трепетно поддерживая своих друзей и знакомых во всех их радостях и переживаниях, пока взгляд не цепляется за сосредоточенное лицо Ферстаппена.       О чём ты думаешь? Наверное, о том, что из алкоголя только пиво и нужно было бы приготовить что-то покрепче, чтобы все гости смогли дойти до нужной консистенции. Или о том, как криво висит рождественский венок. Или о том, какая глупая традиция – вешать носки на стены. О чём ты думаешь, Макс Ферстапенн? Что я опять сделал не так? Смогу ли я когда-нибудь приблизиться к твоим завышенным стандартам? Смогу ли угодить тебе?       Шарль медленно проводит взглядом нидерландца, от шумной компании во главе с Дэном до входной двери. Леклер успевает заметить только, как мужчина опускается вниз, чтобы отыскать свои ботинки в общей суматохе и надеть их, а после скрыться за входной дверью. В одном чёртовом свитере с высоким горлом. Шарль не синоптик, но, кажется, погода сейчас не располагает к тому, чтобы выходить на улицу в одном только свитере.       Тем временем четвёртая бутылка слабоалкогольного напитка подходит к концу. И это отличный повод подняться с места и выбросить её в мусорный пакет рядом с входом. А после, убедившись, что никто не наблюдает за ним, накинуть куртку нараспашку, отыскать свои ботинки и нырнуть в дверной проход, позволяя декабрьскому морозу окутать тёплые щёки.       Макс стоит поодаль, приложившись спиной к забору с обратной стороны двора. Он то ли не услышал, как открылась дверь сразу за ним, то ли не посчитал чужое преследования достойным его внимания, поэтому не обернулся. Леклеру это даже кажется забавным. Он сразу представляет, что Макс опять зафиксировался на какой-то своей глубокой сложной мысли и сейчас втыкает в пустоту, чтобы как следует обдумать её, как это было у них раньше. От этого Шарлю только сильнее хочется нарушить это холодное спокойствие Макса.       Именно поэтому он аккуратно присаживается на корточки, чтобы собрать горстку снега и слепить его в плотный красивый шарик. Поднимается так же тихо (или ему только кажется, что тихо…) и запускает снежный комочек в Ферстаппена. Попадает в плечо, но лишь немного задевает. Снаряд того явно не стоил…       — Не май месяц, — мягко замечает Шарль, медленно приближаясь к бывшему партнеру, когда Ферстаппен хмуро оборачивается. — Или хочешь слечь с температурой в разгар сессии?       — Да ладно, эта кофта теплее того, что сейчас надето на тебе, — в такт Шарлю отвечает Макс, беззлобно и безоценочно. — Хотел проветриться. Душновато, — небольшая пауза и абсолютно бесполезный вопрос. — А ты?       — Тоже, — кивает Леклер, потому что больше ответить ему нечего. Макс кивает.       — Мило всё украсил, — не эмоционально произносит парень через пару секунд молчания, и Леклеру кажется, что он издевается. Слишком уж монегаск накрутил себе недовольство Ферстаппена.       — Спасибо.       Шарлю не хочется умереть здесь от холода и неловкости, но и обратно в дом его не тянет. Он прокашливается, прежде чем попробовать продолжить диалог.       — Я думал, что ты полетишь к родителям на Рождество, — оправдывается Шарль, хотя Макс не спрашивает (но Леклер более чем уверен, что хочет узнать). — Не знал, что ты в Великобритании.       Макс вздыхает. И Шарль прекрасно знает, что значит этот вздох. Что Макс сдерживается. Ему определенно есть, что сказать, просто слишком много. Наверняка и о том, что они поссорились с отцом в который раз, и о том, что по учебе завал, и о том, что последнее Рождество он бы хотел провести в Великобритании. Просто рассказывать всё это Шарлю сейчас — бессмысленно. Зачем делиться своими неизменными проблемами с человеком, с которым вы расстались из-за всех этих проблем в том числе. Да и Леклер ничего не спрашивал.       — Ясно, — тогда произносит Макс. И лучше бы он начал в очередной раз рассказывать про отца, про учебу и про последний год. Потому что сейчас Леклер чувствует себя таким чужим, будто бы не достойным этой информации.       — Поэтому я не написал сразу, — продолжает Шарль, и это было определенно лишним.       — Шарль… — снова вздох, который сопровождается облаком горячего пара изо рта Ферстаппена. — Не надо. Оправдываться. К тому же, я уверен, что ты совершенно не поэтому не хотел писать мне. Я здесь, потому что Ландо или Дэн хотели меня видеть.       Леклер сглатывает и не может точно ответить, что он чувствует. Это и злость, что он не ошибался насчет вечных скандалов Макса. И радость за то, что Ферстаппен всё ещё предсказуем, всё ещё знакомый, родной… и Шарль уже просто не может сказать, что они чужие люди или незнакомцы. Потому что как можно так обесценить человека, чьи ответы и реакции ты можешь предугадать с точностью до междометий? А ещё это невыносимая тоска: Макс не мог даже предположить, что Леклер пригласил его, потому что у него остались чувства, а не потому что его уломали Ландо и Дэн.       Это правда лишь на половину. Ландо правда уговорил его пригласить Макса. Но это не значит, что Леклер не страдал бы, если бы всё же не пригласил Ферстаппена. Не значит, что не думал бы о нём всю вечеринку, пытаясь убедить себя, что так будет лучше, что если они не будут видеться, то Шарль забудет, кто такой Макс Эмилиан Ферстаппен.       — Я тоже хотел тебя видеть, — чуть подавленно говорит Шарль, замечая одну очень иррациональную вещь: он не хочет уходить. Так много думал том, что Макс конфликтный, что он захочет испортить Шарлю праздник, и что Леклер в силах проигнорировать этого нидерландского “Гринча”, оставить его наедине со своими возмущениями и уйти веселиться. Но уходить он не хочет. Он хочет стоять тут, мёрзнуть, спорить с Ферстаппеном, может быть, провоцировать его… Лишь бы просто быть с Максом.       А Макс раздражается. Его не нужно провоцировать, чтобы увидеть яркие эмоции. Это ведь Макс Ферстаппен. И сейчас он очень старается не портить праздник, не портить себе настроение, Шарлю. Ему всегда так не хочется быть главным злодеем, каким он ощущает себя в любом коллективе, в любой новой группе. Но Леклер никогда и не считал его этим злодеем… Пусть нидерландец и не верит в это.       — Иди в дом. Дрожишь весь, монакский мальчик, — почти выдавливает из себя Ферстаппен, фильтруя свои неконтролируемые эмоции ради этого монакского мальчика.       Леклер даже не замечает этой дрожи, сконцентрированный на чувствах Ферстаппена. И сейчас он попросту не может отличить дрожь от холода (куртка всё ещё распахнута, а под ней только тонкая футболка) и дрожь от напряжения и тревоги.       — Я не хотел звать тебя, потому что думал, так будет легче окончательно расстаться. Это не значит, что я не хотел тебя видеть, Макс, — Шарль встаёт напротив парня, ни то прикрываясь от ветра, ни то обеспечивая себе ту позицию, в которой Макс не сможет от него отвернуться.       — Мы и так окончательно расстанемся летом, какой смысл это делать сейчас? — звучит несдержанно и грубовато, но лишь потому, что ему тоже больно.       — Потому что до лета я привяжусь ещё больше и совсем не смогу отпустить тебя? — Шарля передёргивает от мороза, и теперь уже невозможно сказать «мне не холодно».       — Зайди в дом, я ещё раз тебе говорю, — чуть настойчивее произносит Ферстаппен, будто бы его ужасно раздражает, что Леклер мало того, что не послушал его с первого раза, так ещё и продолжает причинять себе бессмысленный вред.       — Да не хочу я в дом, я хочу поговорить с тобой, — Шарль огрызается, потому что Ферстаппен и сам был неплохим провокатором, ничем не хуже него самого.       И нидерландцу приходится оттолкнуться спиной от забора, чтобы сделать шаг навстречу к упрямому монегаску. Он почти с ненавистью хватает подол его короткой куртки, чтобы начать застёгивать молнию. Выходит импульсивно, резко и быстро. Настолько, что Леклер боится, что Макс случайно прищемит ему подбородок бегунком. Затем натягивает капюшон куртки так же, без доли бережности и ласки. Лицо его всё такое же хмурое и раздраженное.       — Какой же ты упрямый, — почти рычит Ферстаппен, но не отходит от бывшего партнёра. — О чём ты хочешь поговорить? Ты и так знаешь, что я тебе отвечу. Мне уже надоело ругаться. Последние полгода мне кажется, что мы по-другому не умеем общаться. И не хотел звать ты меня именно по этой причине. Не хотел портить себе настроение руганью. Но вот, пригласил, и мы снова ругаемся.       Шарлю даже обидно, что он угадал мысли и переживания Ферстаппена с такой завидной точностью, будто бы сам написал сценарий этому парню. И ещё обиднее, что он сам стал настолько предсказуемым для Макса, что нидерландец сейчас идеально передает настроение Леклера.       — Да мне плевать, что мы ссоримся. Думаешь, от этого я скорее забуду тебя? — Шарль говорит это на эмоциях; выходит не раздражение или агрессия, а отчаяние и тоска. У него заплетается язык от алкоголя, но это нисколько не мешает слушающему понимать. Наверняка, даже если монегаск будет изъясняться жестами, Макс всё равно поймёт.              — Тебе стоит определиться. Нельзя и пытаться забыть меня, и… — парень точно хочет произнести “любить”, кажется, Леклер даже видит, как дрогнули губы Ферстаппена, прежде чем он договаривает: — и хотеть видеть меня на своём празднике. Так не выйдет, к сожалению.              Макс раздражается, но Леклер точно может почувствовать то, как его бывший взволнован. Он устал бороться, устал конфронтировать, но не может просто оставить всё так: сожрёт себя быстрее, если не сможет точно и чётко понять, как они будут двигаться дальше, кем будут приходиться друг другу сейчас, до грёбанного выпуска и до разъезда. Макс устал снова и снова приходить к одним и тем же неутешительным выводам, устал бороться с вечным сопротивлением Шарля, который не хочет поднимать тему их расставания и пытается слиться более удобным (но не действенным) способом — забыть партнёра.              Леклер молчит какое-то время, рассматривая каждую снежинку на светлых волосах. Кажется, если они простоят здесь ещё хоть пару минут, Ферстаппена просто засыпет. Его уши покраснели. Это значит, что не одному Шарлю здесь холодно. Обладатель красных ушей сейчас смотрит себе под ноги, сметая снег с ботинок.              — Мы ведь можем что-нибудь решить, в конце концов? — Леклер сам выдыхает паровое облачко, сделав маленький шажок навстречу к Максу. Его руки намеренно тянутся к ледяным ушам Ферстаппена и накрывают ладонями. То ли чтобы согреть, то ли чтобы обратить на себя больше внимания. — Мы ведь не в каменном веке живём. Я сейчас скажу глупость, но… почему мы не можем просто продолжать встречаться до конца июня, а потом… — Макс внимательно смотрит в зеленоватые глаза напротив, ожидая какого-то гениального решения от Шарля. — Созваниваться. Аудиосвязь, видеосвязь, голосовые, сообщения. Может, совместные отпуска в будущем. В конце концов, от Нидерландов до Монако ехать-то на поезде часов двенадцать, не больше. Это каких-то пол дня, Макс. Просто… неужели ты действительно веришь, что мы не найдём способы видеться? По выходным, по праздникам, я не знаю. Почему ты считаешь, что это так критично?              Ферстаппен ещё несколько секунд смотрит на Шарля так близко, а после наконец-то касается губами чужих губ. Так теплее.              Вот оно. То светлое чувство окутывающей надежды, которое покинуло их обоих ещё летом, когда Макс признался, что отец не оставляет ему выбора и после выпуска Ферстаппен младший сразу же должен будет уехать работать в Нидерланды на Йоса. А это значило, что никаких Шарлю летних каникул вместе, никакой совместной жизни в Монако, никакой сказки и “долго и счастливо”. Сейчас вся та злость и обида Леклера, которая сочилась в ответ на обман, сокрытие и неизбежность будущего, медленно тает, как снежинки на носу, ладонях, ресницах, пока они оба не могут оторваться друг от друга.              Шарль ещё так и стоял бы, беспощадно мёрз от не типичной лондонской погоды, если бы не резкий ожог на щеке и ладони. Он шарахается в ту же секунду, что и его партнёр. Оба смотрят куда-то в сторону с непониманием и презрением.              — Не устали ещё обжиматься, король и королева лондонских снегов? — Ландо усмехается, скручивая в голых руках ещё один ровненький снежок. Вероятно, предыдущий, тот, который Норрис запустил им в лицо секундой ранее, был таким же плотным и красивым. — Давайте в дом, мы хотим выпить шампанского и зажечь бенгальские огни. Без вас совсем не то.              — Идём-идём, — Шарль уворачивается от ещё одного комка снега, но Макса не бросает. Больше нет…              В квартире всё так же тепло, даже душно, и после уличного мороза это особенно чувствуется; горят разноцветные огонёчки, которые развесил Леклер ранее, а все присутствующие собрались в небольшой тесный кружок, разливая шампанское по высоким красивым бокалам, которые также приготовил монегаск. Ферстаппен встраивается в эту группку, оставив место и для хозяина домика. Он берет со стола два нетронутых бокала и протягивает один Шарлю. Ландо улыбается, что его лучшие друзья снова стоят рядом и даже не обижаются на него за небольшую шалость во дворе, а затем толкает какой-то красивый длинный тост. Что-то о дипломе, о друзьях, о том, что все они обязаны будут встретиться через десять лет в Лондоне и выпить по бутылке пива, и о счастье. Шарль чувствует, как на его плече сжимается тёплая крепкая рука и окончательно расслабляется, наблюдая за искрящимся огоньком на кончике волшебной палочки и представляя себе, как через десять лет он снова увидит Ландо, с высокой вероятностью увидит с ним Карлоса, всех остальных друзей из группы… И рядом будет Макс Эмилиан Ферстаппен, его рука будет также греть плечо монегаска, а перед этим будут такие же долгие-долгие поцелуи в аномально заснеженном Лондоне.