Летом, в июне, во время грозы

      Если подумать, это и правда было летом, даже в июне.       И гроза тоже была.       Но всё-таки не совсем так; вернее будет сказать, что всё кончилось в июне, в грозу, и при одном воспоминании об этом херру Ларссону приходится приглаживать встопорщившиеся бакенбарды. Он ни за что не даст сыну понять, как легко ему было поверить в то, что пёс Максимилиан способен поладить с одним из их рода. В самом деле, его смешная сентиментальность и трогательная доверчивость — вовсе не новость. Собаки вообще славятся своей преданностью, как лисы — хитростью.       В молодости, когда тогда ещё не всеми уважаемый херр Ларссон, а тощий и голодный рыжий лис додумался до этого, ему в его тщеславии показалось, что никогда ещё не бывало зверя ловчее и смекалистей. Ему было вовсе не сложно обосноваться у пса в конуре, и его совершенно не волновали с любопытством тянущие шею квочки-дурочки — разве что в плане поживы. Но для этого время наступило далеко не сразу: поначалу ему хватало костей и даже свежего мяса, которыми с ним щедро делился пока ещё молодой и горячо любимый хозяевами пёс.       Если Максимилиан думал, что он выходит победителем из этой игры, узнавая больше о лисьих повадках и о лесе, где обитают эти рыжие бестии, что ж, херр Ларссон позволял ему упиваться этой надеждой. Сам он добывал не меньше информации об охотничьей шавке и дворе, представляющем собой его мир. К тому же, у него всегда была крыша над головой и горячий ужин, что уже немало… и он каждый раз успевал улизнуть, заслышав вдалеке шаги надумавших навестить своего драгоценного питомца людей.       Обмен получался в какой-то мере взаимовыгодным, но Ларссон предпочитал об этом не задумываться — он-то свято верил, что в любой игре, даже в той, древней как мир, что они вели, не обойтись без победителя. И если дома, в лесу, ему не составляло труда взять верх над по-лисьему, но всё же наивной, как все юные девушки, Лорой, здесь борьба шла, можно сказать, на равных и всегда готовила приятные сюрпризы.       Когда Ларссон понял, что больше не уверен, кому всё же выпадет почить на лаврах, а кому — вечным сном… о, тогда-то настала пора бежать.       Можно сказать, та его осечка с прихваченной за горло пёстрой наседкой была в какой-то степени криком о помощи. Но, уж конечно, Максимилиан этого не понял — он уже тогда не видел дальше своего разбитого сердца. Неужели он вправду подумал, что законы их жизни можно изменить и лис сумеет — да пусть даже и посмеет — отбросить хитрость, которой его учили с детства и своим талантом к которой он всегда гордился?       При мысли о том, что у его сына получится то, в чём он не преуспел, о чём даже задуматься не осмелился, херр Ларссон топорщит усы и прикладывается к бутылке, которую обычно прячет за дверцей напольных часов. Всё это приводит его в крайнюю степень возмущения, если не возбуждения. И пускай он знает, что должен спасаться, едва узнав Максимилиана даже не по голосу — по хриплому тембру захлёбывающегося в экстазе лая, его наперекор всему тянет визгливо затявкать, словно давая понять: «Вот же я! Здесь! Давай же, приди — и закончим то, что начали!».       Обручальное кольцо херр Ларссон может снять, запихнуть кое-как в один из бесконечных баулов Лоры, вовсе не заботясь о том, что его может стянуть одна из пронырливых дочек-сестричек (он так и не перестал их путать). Но ему никуда не деться, когда начинает ныть на грозу шрам на левой задней. И он знает, что, если на правой передней у Максимилиана и вправду остались следы клыков, это было не летом, в июне, во время последней погони, а гораздо раньше и при других обстоятельствах, о которых тем более не следует знать его детям — и дело тут даже не в гордости, даже не в ревности — не в профессиональной, во всяком случае.       В том, что передняя правая у старого пса тоже отвратительно тянет к буре, херр Ларссон даже не сомневается.