В тени чар и времени

О, он не жил — он выживал. Северус не из тех, кто легко отпускает. Он, скорее, из тех, кто сам отрезает себе сердце и заставляет себя жить дальше, притворяясь, что ничего не случилось. Что он сильнее. Холоднее. Что он всё сделал правильно. Но внутри… Он вспоминал каждый её взгляд. Как дрожали её пальцы, когда она натягивала платье, как губы у неё дрожали, когда она не понимала, что только что произошло. И он слышал, проклятие, он слышал, как её сердце ломалось — и сделал вид, что это ничто. А потом приходила тишина. Она вонзалась под рёбра, разъедала ночи. Он пил. Много. Чаще всего в одиночестве, глядя в камин, где, как назло, огонь всегда был похож на её волосы. Он стал ещё жёстче с учениками, ещё молчаливее на собраниях. Он выстраивал новый уровень отчуждённости. Но что бы он ни делал — её запах ещё был на его подушке. А иногда, в самой глубокой тьме, он клялся, что чувствует её магию. Её боль. Их связь, гниющую в глубине души. Он никогда не признался бы, что ждал — хоть намёка, что она вернётся. Хоть письма. Хоть ругани. Хоть мести. Потому что пустота — это самое страшное.

***

Жара уже ушла, но не ушло напряжение. Оно витало в воздухе, как густой дым, оседая на кожу, проникая в лёгкие. В палатке было душно, тихо, слишком тихо, чтобы можно было делать вид, что всё в порядке. Християна сидела за рабочим столом, перебирая свитки с глифами, и всё в её движениях выдавало привычную, отточенную сдержанность. Она была холодна, сосредоточена. И абсолютно пуста. Когда Марк вошёл — она даже не повернула головы. — Что-то нужно? — спросила она, не глядя, голос сухой, как песок под ногами. Он закрыл полог, наложил звуковые чары и шагнул ближе. В его движениях было что-то сдержанное, как у человека, который вот-вот сорвётся. — Я больше не могу, — сказал он. — Не могу ходить кругами вокруг тебя, как вокруг ловушки. Она медленно подняла взгляд. Их глаза встретились. В её — ледяная отрешённость. В его — боль. — Я работаю с тобой полгода. Я держал твою спину, когда все отступали. Я шёл в защитный круг, даже не зная, выдержишь ли ты его. Я чувствовал, когда ты дрожала, даже если лицо было каменным. Я… Он запнулся. Потом резко выдохнул, и голос стал грубее: — Чёрт, я знаю, как ты пахнешь после боя. Я знаю, как звучит твой голос, когда ты думаешь, что никто не слышит. Я знаю, что ты прячешься. Постоянно. Но я больше не хочу играть в угадайку. Скажи мне, кто ты. Скажи, как тебя зовут на самом деле. Она замерла. Марк сделал шаг ближе. Один. Второй. Встал почти вплотную. И его голос стал низким, чуть дрожащим: — Я не прошу всего. Не прошу ключей к твоей душе. Только одно. Имя. Просто скажи. Сними эти грёбаные чары. Хоть на минуту. Позволь мне увидеть тебя. Християна не двинулась ни на сантиметр. Только губы дрогнули. И голос стал таким тихим, будто из неё вырывался пепел: — А если ты не сможешь забыть, что увидел? — Не хочу забывать. Я хочу знать. Она резко отодвинулась, встала, как будто ударила себя по венам изнутри. В глазах — что-то опасное, резкое, будто магия дрожит под кожей. — Нет, Марк. Ты хочешь контроля. Ты хочешь знать, кто я, потому что думаешь, что сможешь спасти. Ты не сможешь. — Я даже не успел попробовать, — прошипел он. — Потому что ты не даёшь. — Потому что если я дам — я рухну. Потому что если ты увидишь меня — тебе станет страшно. — Пусть станет. — Он схватил её за руку. Не грубо. Жестко. Честно. — Пусть. Но покажи себя. Християна. Имя прозвучало, как удар. Она вырвала руку. Дыхание сбилось. — Ты не имеешь права говорить это имя. — Тогда назови его сама. Она замолчала. Сердце билось в висках. На кончиках пальцев — зудели магические слои. Маска дрожала. Он смотрел ей в глаза. И больше в них не было игры. — Я хочу тебя, настоящую. Или не хочу вовсе. Тишина между ними натянулась, как струна. И вот-вот могла лопнуть. В ней уже не осталось воздуха — только жар, только электричество. Она стояла перед ним, напряжённая, как тетива, будто любое движение — и стрелу уже не остановить. Марк шагнул ближе. Медленно. Не как мужчина, стремящийся к ней, а как хищник, чувствующий, что в следующую секунду она либо убежит, либо ударит. — Я всё равно увижу тебя, — прошептал он. — Пусть ты прячешься за масками, за голосами, за чужими именами. Я уже знаю, как ты дрожишь, когда хочешь чтобы тебя коснулись. Я вижу, как ты замираешь, когда боишься, что тебя увидят. Он коснулся её руки. Пальцами. Легко. Осторожно. И она… отшатнулась. Резко. Рефлекторно. Как обожжённая. Как будто его прикосновение — это память. Не его. Чужая. Его — но не с ним. Его, которого она всё ещё любит, и которого — не прощает. — Не трогай меня, — выдохнула она. Голос дрожал. Не злобой. Страхом. Но он не отступил. — Ты боишься себя. Не меня. Ты боишься, что позволишь себе хоть что-то — и всё рухнет. Но ты и так уже в руинах, Християна. Что тебе терять? Он подошёл ближе, и в его глазах не было ни вызова, ни страсти. Только боль и желание быть рядом. Он наклонился к ней, медленно, словно давая шанс отстраниться, оттолкнуть, закричать. Она не двинулась. И когда его губы коснулись её — она вздрогнула. Плечи напряглись. Тело отшатнулось. Сердце заколотилось с истеричной яростью. Она почти вырвалась. Почти. Но он держал её — не силой. Настойчивостью. Мягкостью. Целостной уверенностью. Он целовал не как завоеватель. А как тот, кто просит быть впущенным. И она… поддалась. Ноги ослабли. Губы раскрылись. Она вцепилась пальцами в его рубашку, будто падая, будто захлёбываясь. Поцелуй стал другим — глубже, медленнее, тяжелее. В нём было слишком много всего: злость, нежность, желание, отвращение к самой себе. Она ненавидела, что ей этого не хватало. Что он — не он. Что он — всё равно здесь. Он прижал её к себе, чувствуя, как она дрожит. Как дышит слишком часто. Как не знает — хочет ли убежать или раствориться. — Ты живая, — прошептал он. — Ты живая. Чувствуешь? Она кивнула. С трудом. Задыхаясь. И ответила почти беззвучно: — Да. К сожалению.

***

Северус не спал. Он давно почти не спал. Последние полгода его сны стали лишь продолжением бодрствования: в них не было ни отдыха, ни забвения. Только она. Всегда она. Иногда её голос приходил шёпотом, как ветер. Иногда — взгляд. Иногда — просто ощущение пустоты в груди. Но он научился жить с этим. Считая: всё прошло. Всё пережито. Всё... стерто. Он сидел в кресле, засыпающим огнём горел камин. За спиной — ворох документов, несколько свитков с опасными, проклятыми рецептами. И стакан огневиски, давно выдохшийся, ставший больше ритуалом, чем удовольствием. И вдруг — вспышка. Рывок. Как будто что-то рвануло внутри него, внутри плоти, сердца, магии. Он выдохнул. Осторожно. Рука потянулась к предплечью. Нет, не к тому, где был Метка. К другому — тому самому месту, где когда-то, в забытом ритуале, где кровь смешалась с заклятием, пульсировали руны. Их никто не видел. Даже она. Он сам наложил чары, чтобы спрятать. Чтобы забыть. Чтобы заглушить. Но сейчас они зажглись. Северус резко встал. Мир на секунду пошатнулся. Не он — не земля — а восприятие. Как будто его душу втянуло куда-то — не телом, не заклятием, а связью. И он увидел. Тьма. Каир? Песок? Он чувствовал жар. Знал, что это не его. И потом — она. Её губы. Её плечи. Её дрожащие руки на груди мужчины. Он не знал его. Но видел. Видел её тело, прижимающееся. Её рот, поддающийся. Её поцелуй. Не ему. Он зарычал. Тихо. Глухо. Сам себе. Не от гнева. Не от ревности. От… боли. Животной. Сырой. Пульсирующей. В его глазах было столько всего, что один неверный вдох — и он разнес бы всё в комнате. Он видел её глазами. Как будто их души на секунду пересеклись. Он почувствовал, как её тело отзывалось. Он знал, что она думала о нём, целуя другого. И это было ещё хуже. Он схватился за стол, будто это могло заземлить. — Сука, — прошипел он. — Чёртова… вечно бегущая… Но даже в этом проклятии не было злобы. Только отчаяние. "Ты живая?" — звучал голос мужчины, этот… Марк. "Да. К сожалению." — её ответ. Северус закрыл глаза. И всё исчезло. Осталась тишина. Он не знал, сколько прошло минут. Может, час. Может, целая жизнь. Потом он сел обратно в кресло. Медленно. Осторожно. Как человек, переживший рану, которую нельзя залечить. И сказал себе вслух: — Пусть сгорит. Пусть делает, что хочет. Я не нужен. Я не нужен. Я не… И всё равно магия в нём дрожала. Потому что где-то в другом мире, в другом времени, в её теле… часть его всё ещё жила.

***

Палатка снова наполнилась тишиной. Воздух казался плотным, как густое вино — обволакивал кожу, щекотал внутри лёгких, мешал дышать. Християна сидела у стола, спиной к Марку, будто его присутствие перестало существовать. Как будто, позволив себе этот поцелуй, этот краткий момент слабости, она вычеркнула всё. Поставила точку. Надоело. Хватит. Забвение. Но он не ушёл. Он стоял позади. Молча. Рядом. Слишком близко, чтобы не ощущать, как от неё исходила дрожь. Невидимая, почти неуловимая — но она была. Он видел, как её плечи еле заметно поднялись при вдохе. Видел, как её пальцы сжались на ткани, на заколдованном амулете у неё на груди — том самом, что скрывал её лицо, голос, суть. Прятал. И тогда он протянул руку. Осторожно. Пальцами коснулся амулета, будто не к артефакту — к ней самой. Християна вздрогнула. Но не отпрянула. — Покажи, — тихо сказал он. — Только на секунду. Только глаза. Она не двигалась. — Я не прошу тебя снимать маску. Не прошу назвать имя. — Но… — Позволь мне ещё раз увидеть тот цвет. Голос его сорвался. И он замолчал. Пальцы всё ещё лежали на амулете. Тепло. Нежно. С трепетом. — Зелёные, — прошептал он. — Ведь сейчас твои глаза ненастоящие в этом облике. Я знаю. Но… я помню, как тогда, в артефактной тени, твоя защита дала сбой. Я видел, какими они были. Зелёными. Глубокими. Ты не посмотрела на меня. Но я — на тебя. Он сделал шаг ближе. — Я только хочу знать, что это было не случайность. Долгое молчание. Християна всё ещё смотрела в стол. Пальцы дрожали. Губы сжаты. И потом — медленно, почти незаметно — она коснулась амулета. Магия вспыхнула в её ладони. Легкий, еле различимый щелчок — будто кто-то отщёлкнул защёлку внутри неё самой. Она подняла голову. Повернулась. И посмотрела на него. Глаза. Зелёные. Чистые, режущие, как изумруд, в полумраке шатра. В них — печаль. Гнев. Любовь. Отчаяние. Они не умоляли. Не просили. Они просто были настоящими. Марк замер. — Ты… — выдохнул он. — Ты правда… Она опустила веки. И чары снова опустились. Защита вернулась. Маска сомкнулась на лице, как шлем. — Достаточно, — прошептала она. — Ты хотел — ты увидел. Теперь… живи с этим. Она встала и вышла. Не оборачиваясь. А он остался стоять, с её теплом на пальцах и её взглядом в сердце.

***

Он не помнил, как дошёл до этого места. Маггловский бордель — из тех, что прячутся в боковых улицах Сохо, с приглушённым светом, красными стенами, тяжёлым ароматом сладких масел и дешёвого вина. Здесь всё пахло иллюзией. Иллюзией желания. Иллюзией тепла. Иллюзией жизни. Он не пил — не настолько, чтобы винить в этом алкоголь. Он просто дошёл до точки. Шесть месяцев. Шесть ебаных месяцев, с того самого дня. Он выкинул её из своего дома. Из своей жизни. Из сердца. Или… пытался. Но она жила. В нём. В тени. В дыхании. В скрипе половиц. В горьком чае. В аромате, что не выветривался из подушки. Даже заклинания не справлялись. Он ненавидел себя за это. За то, как тянуло руки, как дрожало тело, когда случайно слышал её имя. Как бросало в жар, когда кто-то говорил о Египте. Он не знал, где она. И это разрывало. Он хотел её забыть. Любой ценой. Он вошёл внутрь, не глядя по сторонам. Девушка — брюнетка, высокая, с томным взглядом и идеально нарисованными губами — подошла сразу. Он не запомнил её имя. И не хотел. — Комната? — её голос был шелковым, как её платье. — Быстро, — выдохнул он. Он не касался её по-настоящему. Не смотрел в глаза. Он хотел только одного — чтобы хоть на миг в теле стало пусто. Чтобы заткнулся голос в голове. Чтобы перестать чувствовать. Он позволил ей стянуть с себя одежду, в полутени, сдерживая дрожь. Он закрыл глаза. И всё равно увидел ЕЁ. Християну. Склонившуюся. Горячую. Холодную. Истинную. Пальцы женщины скользнули по его груди, и он едва не отпрянул. Всё внутри сжалось. Не от возбуждения. От отвращения — к себе. К этой сцене. К тому, что он делал. Он всё равно продолжал. Как будто наказывал себя. Как будто хотел доказать: он может. Он не слабый. Он выжил без неё. Он… — Християна… — сорвалось с губ. Он понял это, когда уже вошёл в женщину. Но это было не слияние. Не страсть. Это было насилие над собой. Над своей памятью. Он произнёс её имя. Неосознанно. Женщина не заметила. Или сделала вид, что не заметила. А он замер. Он чувствовал, как магия вздрагивает. Где-то глубоко, под кожей, что-то закричало. Как будто что-то древнее, что-то их общее — отозвалось. Руна. Связь. Она жива. Он не думал о ней. Он думал только: пусть кончится. Пусть заткнётся эта пустота. Пусть он хоть минуту будет не с ней. Но стало только хуже. Её голос. Её дыхание. Её тело, которое он когда-то знал лучше своего. Всё вспоминалось с ужасающей точностью. Он выдернул себя из женщины, не закончив. Оделся молча. Заплатил. Не сказал ни слова. Когда вышел на улицу — пошёл дождь. Он стоял под ним, мокрый, одинокий, с дрожащими пальцами и рвущейся грудной клеткой. Он пытался забыть. А предал. И понял: теперь… всё сломано окончательно.

***

Каир. Позднее утро. Завтрак. Тень от пальмы медленно сдвигалась по каменному полу внутреннего дворика. За столом из старого эвкалипта, под шум ветра и хруст хлеба, стояла тишина — тяжёлая, натянутая, такая, в которой лучше не говорить ничего, если не хочешь разорваться. Християна — в образе Тенебры — сидела с прямой спиной, отмеряя каждое движение с холодной точностью. Чай в чашке был слишком горячим, хлеб — слишком твёрдым. Всё раздражало. Даже солнечный свет. Даже собственное дыхание. Марк лениво жевал, покручивая ложку в пальцах, и время от времени бросал на неё взгляд. Он не спрашивал. Не сегодня. Но его лицо — особенно глаза — всё ещё не отпускали вчерашнего разговора. Ни вопроса. Ни отказа. И тут появился Калеб. — Доброе утро, — проговорил он сухо, как будто не спал последние сутки. И не один. Рядом с ним, как всегда слишком собранный, слишком уверенный и… раздражающе ухоженный, шёл Эдвард Мэйсон — его помощник, советник, проклятие. У Марка дёрнулся уголок рта, когда он увидел этого павлина. — Твою же… — прошипел он под нос, не особо скрываясь. Тенебра сдержалась. Едва. Просто отпила чай. Механически. Как всё остальное. Эдвард вошёл, как будто был дома. Без разрешения, без нужды, с тем самым выражением лица, которое у Марка вызывало острое желание использовать проклятие низкого уровня. — Тенебра, — мягко, почти тепло. Как будто не замечал других. Как будто не знал, как это бесит. — Эдвард, — ровно, безэмоционально. Ни тепла. Ни колебания. Но глаза — темнее, чем обычно. Потому что она устала. Потому что внутри — всё ещё горело. — Ты плохо спала? — спросил он так, будто видел её насквозь. — А ты снова играешь в заботливого хищника? — Марк не выдержал, откинулся на спинку стула, скрестив руки. — Может, уже перестанешь облизываться при каждом появлении? Калеб метнул на него предупреждающий взгляд. — Марк. Не сейчас. — Почему не сейчас? — он усмехнулся. — Что, теперь ты и в спальне у нас начальник? — Хватит, — выдохнула Тенебра. Тихо. Осторожно. Но в этом звуке было столько хрупкого, что Марк сразу замолчал. Эдвард — нет. — Я только хотел проверить, как она себя чувствует, — заметил он. — У нас важная экспедиция впереди. И, как я понимаю, одна из сторон слегка… разбалансирована. Християна стиснула пальцы на чашке. Слишком сильно. Фарфор чуть не треснул. — Я в порядке, — сказала она. — Я всегда в порядке, когда нужно. Особенно перед делом. — Конечно, — с улыбкой. — Ты ведь не человек. Ты функция. Мы это уже слышали. Марк рывком поднялся. — Ты — мусор. Держись подальше от неё. — А ты — слишком много лезешь туда, куда тебя не звали, — беззлобно, но чётко отрезал Эдвард. — ХВАТИТ. — Тенебра встала. Спокойно. Медленно. Но её голос срезал воздух, как лезвие. — Мы все здесь не для выяснения отношений. У нас есть работа. И если кто-то из вас не может справиться со своими эго и низменной потребностью контролировать чужую боль — я пойду одна. Она вышла из-за стола. Плавно. С грацией хищника, который едва сдерживается. И даже если её шаги были уверенными, внутри — всё горело. Она чувствовала себя разбитой. Уставшей. Раненной. И всё, что у неё осталось — это маска. Броня. Механика. Выпить. Повернуться. Ответить. Спрятать. Снова шаг. Они не знали, что в её груди всё ещё звучал его голос. Что внутри — трещины. Золотые, светящиеся, как на проклятой коже ее левой. руки, где есть свидетельство ее слабости и его греха. Но пока они не видят. Пока она держится. Каир, жара, проклятое солнце и боль, зажатая между рёбрами. Християна вырвалась из-под взглядов, из-за стола, из мира, в котором ей приходилось снова быть не собой. Пыль ложилась на кожу тонкой, липкой вуалью. Внутри — гудело. Пульс отдавала в висках, будто магия всё ещё не угомонилась после ночи. Она шла, сжимающая зубы, как раненое животное, которое знает, что даже своим собственным не стоит показывать, что ты сейчас вот-вот надломишься. Потому что тогда — всё. Конец. Тогда тебя сожрут. И тебе будет некого винить. Именно поэтому она почувствовала его ещё до того, как он появился. Брат. Её чёртова тень. Её память. Её кровный защитник, не просивший разрешения быть тем, кем он стал. Эдвард Мэйсон. Регулус Брейдс. Тот, кто когда-то умер. И вернулся, чтобы быть её тихим проклятием. Он подошёл молча, как всегда — слишком легко, как будто его не касалась реальность. Как будто он знал, что именно в этот момент она захочет ударить — а он всё равно останется стоять. Не дожидаясь, пока она взорвётся, он одним движением руки наложил чары звукового изолятора. Пространство вокруг зазвенело — и стало тише. Мир стянулся в узкий пузырь, в котором были только они двое. Брат и сестра. Странники, играющие в чужие имена. — Я переживаю за тебя, — сказал он тихо. Этого было достаточно. Християна резко обернулась. Её лицо было каменным, но в глазах плескалась злость. И усталость. Страшная, глубокая, нестерпимая усталость. — Переживает он, блядь. С каких пор ты стал моей проклятой нянькой, Регулус? — Она шагнула к нему ближе, почти впритык. Её голос был хриплым, но холодным, как ледяное лезвие. — У тебя есть работа. Есть имя. Есть статус. Есть миссии, мать твою. Так иди и выполняй их. Оставь меня. Я не маленькая, чтобы ты лез ко мне со своими «я волнуюсь». Мной командует Калеб. Не ты. Понял? Он не ответил. Он просто мягко, без лишних движений, притянул её к себе. Не врываясь, не ломая. Просто — обнял. Как брат. Как тот, кто слишком хорошо знает, что она скажет. Что укусит. Что разозлится. Что сломается. Она застыла. Не от растерянности — от злости. От ужаса того, как быстро он нашёл щель в её броне. Как без единого слова пробрался туда, где до сих пор болит. — Отпусти, — прошептала она. — Сейчас же. Иначе я… — …иначе ты снова будешь делать вид, что ты одна? — перебил он, не разжимая объятий. Его голос был тише. Почти не слышен. — Что никого нет? Что всё держится только на тебе? Он отстранился чуть-чуть, чтобы заглянуть в её лицо. Там, под маской — под магией, усталостью, болью — он всё ещё видел сестру. Девочку, которая когда-то спасла ему жизнь. И которая теперь сама медленно умирала, не давая никому приблизиться. — Гарри просил передать, — добавил он, — что он с Драко ждут тебя. На день рождения. Через пару дней. Он верит, что ты придёшь. Я пришёл… чтобы забрать сведения. И чтобы сказать это. И… — Чтобы увидеть, как ты держишься. И убедиться, что ты хотя бы дышишь. Её губы дрогнули. Она резко отвернулась, будто солнце ослепило. — Дышу, — прошептала она. — Пока. Он медленно убрал руки, как будто знал: больше нельзя. Ещё секунда — и она разлетится в пыль. Он наклонился и поцеловал её в висок. Молча. Без силы. Только чтобы напомнить: он рядом. Даже когда она делает вид, что его нет. — Я всё ещё здесь, Тия. И ты всё ещё моя. Даже если прячешься под сотней чужих лиц. Чары развеялись. Звук вернулся — жар, ветер, шум разговоров, лязг посуды. Но внутри Християны всё было тихо. Потому что он коснулся той части, которую она давно похоронила. И теперь она снова пульсировала под кожей. Где-то между болью, проклятием и необходимостью жить дальше.

***

Лампы горели неровно, свет расплывался пятнами на грубом камне. Запахи пыли, старых пергаментов и металла смешивались с магией, стекавшей с потолка, как инертный дым. Это место всегда казалось Християне чем-то застрявшим между прошлым и настоящим — и именно здесь ей всегда хотелось курить, даже если она давно бросила. Калеб стоял у окна, спиной к ней, словно знал, что она войдёт. Не обернулся, когда хлопнул полог. Только тихо произнёс: — Проблемы с раскопками? — Проблемы с людьми, — бросила она. Он обернулся. В его взгляде — усталость. Но и внимательность. Он знал, что она скажет. И всё равно ждал. — Я не могу работать с Марком, — произнесла она. Чётко. Без лишних эмоций. Как диагноз. — Он… он ко мне неровно дышит. А я не могу позволить себе быть объектом чьих-то чувств. Не в этих условиях. Не с этим прошлым. — Он дышит неровно, потому что ты дышишь рядом, — спокойно ответил Калеб. — Не будь наивной, Християна. Мужчины не становятся безразличными, работая с тобой бок о бок. Особенно такие, как он. — Это именно то, чего я хочу избежать, — прошептала она. — Мне не нужен ещё один, кто… кто смотрит так, как будто хочет спасти. Я не прошу спасения. Я не прошу тепла. Я прошу — профессионализма. Только этого. Калеб сделал шаг вперёд. Его руки были сложены за спиной. Сдержанный. Прямой. Как всегда. — И что ты предлагаешь? Найти тебе нового напарника? — Он усмехнулся, но без злости. — Ты думаешь, они на деревьях растут? Уровня Марка? Он лучший артефактор Министерства за последние восемь лет. Он читает древне-нумидийские руны с интонацией. Он чувствует магические разломы за пару метров. Он держит щит в темноте, без слов. Таких нет. И если ты не видишь, насколько он хорош — ты слишком занята тем, чтобы его оттолкнуть. Християна отвернулась. Пальцы напряглись. Челюсть сжалась. — Он хорош. Я не спорю. Но я не могу держать маску, когда кто-то рядом дышит моей правдой. Он не просто чувствует магию — он чувствует меня. Это... опасно. Калеб подошёл ближе. Тихо. Медленно. В его голосе стало меньше стали. Больше — усталой, взрослой заботы. — Я понимаю. Но и ты пойми: мы подошли к точке, где нет пути назад. Мы слишком близко. Мы впервые приблизились к пониманию того, откуда взялась технология крестражей. К тому, кто научил Тома создавать их. А ты — не просто исследователь. Ты — наследие рода, которое может иметь прямое отношение к этим знаниям. Мы обязаны раскопать не только магические артефакты, но и твою собственную историю. Понять, какое древо породило твою кровь. Он сделал паузу. Смотрел прямо в неё. Без нападок. Просто — правда. — Для этого нужен кто-то, кто умеет читать. Кто чувствует трещины в проклятиях. Кто не побежит, если ты снова дашь сбой. Марк — не просто человек. Он твоя лучшая возможность не сгореть. Християна медленно выдохнула. Сердце стучало слишком громко. Её хотелось кричать. Или исчезнуть. Или, чёрт возьми, вырвать эту связь, эту память, всё, что цепляется к ней сквозь чужие глаза. — Я не смогу притворяться, если он увидит больше, чем должен, — тихо сказала она. — Тогда перестань притворяться, — спокойно ответил Калеб. — И просто доверься, что хотя бы один человек рядом не предаст тебя. Она посмотрела на него. Долго. В его лице — усталость. Мудрость. И что-то, похожее на боль. — Как долго? — Минимум год, — ответил он. — Боюсь, тебе придётся работать с ним всё это время. Если хочешь знать правду. О крестражах. О Волан-де-Морте. И… о себе. Тишина снова повисла между ними. И в этой тишине Християна сделала ровно то, что умела лучше всего. Проглотила свою слабость. И кивнула. Магия в помещении давно успокоилась. Даже лампы, словно чувствуя, что разговор близится к своему завершению, горели мягче. Християна стояла у стола, обводя взглядом разложенные свитки, как будто они могли дать ей хоть какую-то опору. Но мысли её были уже далеко. В другой стране. В другой жизни. В тех глазах, что не видели её слишком долго. — Завтра с утра мы улетаем, — спокойно сказала она, не оборачиваясь. — В Англию. На три дня. Гарри хочет, чтобы я была на дне рождения Драко. Я… обещала. Калеб приподнял бровь, сложив руки на груди. — Сентиментальность? Неожиданно для тебя. Она вздохнула. — Обещание — это не сентиментальность. Это долговая магия, если хочешь. Особенно, когда даётся ребёнку, который вырос с тобой. Он посмотрел на неё внимательно, проницательно. Потом чуть наклонил голову. — Ты хочешь, чтобы я поехал с тобой? Она повернулась к нему, прищурившись. — Не просто хочу. Я спрашиваю: ты поедешь? Он помолчал, будто взвешивая — не решение, нет, взвешивая последствия честности. — Да. Поеду. И, возможно… останусь там. Надолго. Она нахмурилась. — Почему? Он подошёл ближе. Неспешно. Магия на нём лежала, как старинный плащ — не кричащая, но весомая. — Потому что в этом году я выдвигаю свою кандидатуру. В гонке за кресло министра. Мы готовим платформу. Собираем поддержку. И… я слишком хорошо знаю, что будет, если победит кто-то другой. Кто-то, кто не знает, что такое настоящая война. Християна фыркнула. Но в голосе была не насмешка — усталость. — Ты высоко метишь, Калеб. Он не улыбнулся. Лицо его осталось каменным. — А ты всё ещё недооцениваешь, насколько низко могут пасть те, кто рвётся к власти. — Я не хочу быть министром ради власти. Я хочу быть им… чтобы туда не попала очередная марионетка. Слова повисли в воздухе. Тяжёлые. И страшно правдивые. Християна молчала. Долгое, внимательное молчание. Потом медленно произнесла: — Ты не боишься, что сам станешь марионеткой? Слишком много нитей. Слишком много интересов. Слишком много тех, кто будет дышать в затылок. Он усмехнулся. На этот раз — почти тепло. — Лучше я стану кукловодом. Чем смотреть, как твоей шеей управляет кто-то другой. Он шагнул ближе. И вдруг — тише, ниже: — А ещё потому, что я знаю, что ты никогда не пойдёшь туда. А значит, кто-то должен быть там за нас обоих. Она встретила его взгляд. И в нём впервые за долгое время мелькнуло что-то… живое. Мягкое. Почти похожее на доверие. — Хорошо, — тихо сказала она. — Значит, завтра с утра — в Англию. Только, Калеб… Не надевай костюм политика, пока мы не вернёмся. Иначе я первая наложу на тебя заклятие тишины. — Обещаю, — хмыкнул он. — Ни галстука. Ни перьев. Только я, ты и день рождения двух юных гениев, один из которых спасет мир, а второй — всё ещё думает, что носит корону. Они оба усмехнулись. Сухо. Усталые, как те, кто слишком давно не смеялся искренне. Но это был человеческий момент. И, быть может, именно такие моменты — всё, что у них ещё осталось.

***

Лето выдалось долгим. Обжигающим. И всё же, когда колёса магического транспорта коснулись земли, Християна почувствовала дрожь — не от жара, не от усталости. От мысли, что два месяца прошли, а она — всё ещё дышит. Всё ещё жива. Всё ещё в себе. Слева от неё в кресле сидел Калеб, как всегда невозмутимый. Он читал что-то в планшете с зачарованными документами и не произнёс ни слова с момента посадки. Но ей не нужно было слышать. Она чувствовала его молчаливое присутствие, как якорь, как структуру — как человека, который держал её, когда она больше не могла держать себя. За окном мелькнули высокие живые изгороди и пышные кроны деревьев. Сердце сжалось. Поместье Брейдс. Дом, который она унаследовала. Дом, которого боялась. Дом, в который возвращалась не как проклятая, не как беглянка, а как та, кого всё ещё здесь ждут. Когда двери открылись, горячий воздух мягко коснулся лица. Солнце било в глаза, но не обжигало. И первое, что она увидела — Гарри. Он стоял на ступеньках, улыбаясь так широко, что у неё в груди что-то хрустнуло. Он подрос. Плечи стали шире. Взгляд — твёрже. Но когда он бросился к ней, обняв крепко, как в детстве, она почувствовала: это всё ещё её мальчик. Её сын. Её причина жить. Она выдохнула. Глубоко. Слишком глубоко. И пальцы потянулись к лицу. К амулету. К защите. К чужому образу. Она сняла маску. — Здравствуй, мама, — прошептал Гарри. — Я скучал. Её голос сорвался. Она не смогла сразу ответить. Просто положила ладонь ему на затылок, прижала крепче. Он не отшатнулся. Он не посмотрел с вопросом. Он не испугался настоящей её. И в этот момент она впервые за многие месяцы почувствовала, как уходит страх. Как магия в ней перестаёт дрожать, пытаясь быть кем-то другим. — Прости, что меня не было, — прошептала она. — Я очень скучала, Гарри. — Ты здесь. Этого достаточно. Они стояли так, пока не послышался знакомый, спокойный, светлый голос: — Входите. У нас лимонад и терпение, но погода — не вечная. Нарцисса. Она стояла в тени арки, в светлом платье, со стаканом в руке. Лицо — спокойное, умное, как всегда. Она была той, кто когда-то спасал достоинство целого рода — теперь она держала его домом. — Християна, Калеб. — Она кивнула. — Добро пожаловать домой. Калеб, улыбнувшись едва заметно, подошёл первым, поцеловал ей руку по всем правилам старых домов. — Лимонад? — спросила Нарцисса. — Если только с каплей бренди, — усмехнулся он. Християна стояла на пороге. Дышала. Смотрела на сад. И вдруг увидела их. Марго. Светлая, живая. В лёгком платье, с растрёпанной копной волос, и на руках — Лулу. Малышка щебетала что-то, уцепившись за пальцы женщины, и, увидев гостей, засмеялась, как только умеют смеяться дети, у которых всё хорошо. — Вы приехали! — крикнула Марго. — Господи, вы приехали! Она подбежала. Лулу — на руках, как светлячок, как солнце. И обняла Християну и Калеба сразу. Крепко. Со слезами. Без слов. Как обнимают своих. — Не могу поверить, что вижу вас, — прошептала она. — Вы живы. Вы рядом. Я уже начала бояться, что вы растворились в этом пыльном аду экспедиций. Християна не смогла ответить. Просто смеялась. Сквозь слёзы. Потому что не нужно было объяснять. Потому что это и был дом. И даже если впереди — снова битвы, снова кровь, снова тайны… Сейчас, в этот миг, среди этих людей, ей было позволено быть женщиной, которую любят. Не маской. Не функцией. Не проклятием. А Християной Брейдс.

***

Я перестал любить тебя ещё в июне. Сказал себе, что не хочу помнить. Стер запах твоей кожи из простыней, отмылся до крови, пока не потекла горячая вода и не заполнила ванну паром и ложью. Я говорил себе: «Всё. Хватит. Ты свободен». Ты ушла — значит, так и должно быть. Ты предала, значит, не заслуживала. Ты молчала, значит, не стоила. Я повторял это с той же яростью, с какой когда-то шептал твоё имя. Но ложь имеет мерзкий привкус. Она не уходит, она оседает. На языке, на коже, на подушках. Ты оставалась во всём — в книгах на полке, в остывшем чае, в моей тени. Даже когда казалось, что я стер каждую крупицу воспоминаний, я слышал твои шаги. В тех, кто проходил мимо. В тех, кто касался меня — не так, не туда, не ты. А потом… потом наступил декабрь. И ты, как назло, явилась. Ты не стояла на пороге. Не протянула руку. Ты была где-то, далеко, под чужим лицом, с чужим именем. Но я почувствовал. Резко. Словно кто-то под кожей сорвал пломбу. Как если бы внутри взорвался ритуал, о котором давно молчал. Ты — моя жена. Не по обществу, не по ритуалам. По магии. По сути. И я знал: ты где-то близко. Но тогда я не пошёл за тобой. Я злился. На тебя. На себя. На мир, в котором мы посмели любить, не спросив разрешения. Я не надеялся. Я не верил. Вечность для нас умерла в тот день, когда ты ушла. А я не остановил. Когда в Рождество я смотрел на твои глаза и говорил жестокости — я делал это не потому, что ненавидел. А потому, что иначе бы рухнул. Потому что если бы я сказал правду… ты бы осталась. И тогда бы ты умерла рядом со мной. А я не пережил бы твою смерть. Внутри меня — зима. Слишком холодная, чтобы её могло согреть что-то ещё. Я брал женщин — случайных, пустых, как бокалы в трактире. Я платил не за тело. За молчание. За то, чтобы ни одна из них не осмелилась прошептать твоё имя в темноте. Чтобы никто не касался меня так, как ты. Потому что если бы они попытались — я бы сорвался. Разорвал. Убежал. И в ту ночь… я не искал страсти. Я искал расплату. Себе. Тебе. Я хотел забыть. Хотел стереть. Но когда её рот опустился — я закрыл глаза, и в темноте увидел тебя. Не её голос звучал в моей голове, не её запах. Только ты. Как ты стонала. Как шептала моё имя. Как дрожала, когда я впервые провёл пальцами по твоему бедру. Я кончил с её именем на губах — но с твоим криком в голове. Я откинулся в кресле, чувствуя, как внутри что-то треснуло. Она ушла. Проститутка. Понимающая. Молчаливая. Не спросила ничего. Не осталась. А я остался — один. Опять. И в груди всё звенело. Как будто что-то древнее, забытое, поднимается со дна. Как будто магия снова рвётся наружу. Тогда я понял: я не смог забыть. Не смогу. Ты не ушла. Ты прячешься в каждом моём вдохе. В каждом сне. В каждом проклятом моменте, когда я касаюсь себя, чтобы не сойти с ума. Ты — под моей кожей. И мне жаль. Жаль, что дело не в зиме. Жаль, что ты всё ещё во мне. Ты ушла. А я — всё ещё люблю. С проклятием на губах. С твоим именем под кожей. С болью, которую не лечат ни женщины, ни зелья, ни заклинания. И если бы ты сейчас стояла на пороге… я бы не сказал «вернись». Я бы сказал: «Ты и не уходила».