В тени чар и времени

6 марта. День, когда маски позволяли быть собой. Или — кем-то другим. В зависимости от того, сколько боли ты скрываешь под кожей. Утро выдалось безмолвным, полным подспудного напряжения. В поместье Брейдс царила на удивление домашняя тишина: тихие шаги, запах свежевыпеченного хлеба, шелест книжных страниц, переворачиваемых кем-то из детей. Гарри с Элией, как всегда, проснулись рано — змейка, свернувшись кольцом, лениво скользила по его плечу, пока он повторял защитные заклинания, хмуря лоб и старательно шепча под нос латинские окончания. Элия была теперь не просто его фамильяром. Она стала его компасом, его щитом, его дыханием. Магическая связь укреплялась с каждым днём, и Християна знала: если хоть тень опасности приблизится к её сыну — эта серебристая змея заговорит громче любой магии. Она смотрела на них с лестницы, не вмешиваясь. Только сердце сжималось от невозможности остаться. Сегодня — день бала. Маскарада, устроенного в честь Калеба Хука, официально выдвигающего свою кандидатуру на пост Министра Магии. И всё должно было быть безупречно: светские круги, амулеты слежения, пресса, модные дома, перешёптывания, бокалы шампанского и лица, искажённые масками, но узнаваемые до боли. Марго должна была впервые публично появиться в статусе жены Калеба, и это значило, что и Християна, как её официально признанная дочь, должна быть рядом. Без возможности спрятаться. Без фальши. Без теней. Она долго размышляла, идти ли с кем-то. Крис предложил сопровождение с юношеским задором и тихой привязанностью, но она только улыбнулась. — Нет, Крис. Мы дадим газетам слишком много поводов. Ты — сын Хука. Я — приёмная дочь его жены. А ты — слишком красивый. Нас съедят заживо. Он понял. Пожал плечами. Предложил хотя бы танец — если получится. Християна же направлялась на бал одна. Но не одинокая. — Нарцисса, — она подошла к ней в гостиной, где та сидела с книгой. — Я уезжаю. Присмотришь за Гарри и Драко? Нарцисса, не отрывая взгляда от страниц, тихо сказала: — Я только рада. Большие светские мероприятия заставляют мою кожу чесаться. Пусть мальчики побудут детьми. Здесь — всё под защитой. Да и Элия теперь с ним… — она кивнула в сторону Гарри. — А значит, у него личный страж, равный армии. Християна вздохнула. Вперила взгляд в своё отражение в старинном зеркале. Она не стала накладывать защитные чары, скрывающие её ауру — Тенебра сегодня не появится. Сегодня на бал идёт Християна Брейдс, дочь Маргарет Шузен. И этого достаточно. Маска, тонкая и искусно вырезанная из тёмного обсидиана, уже лежала в футляре. Платье — тёмно-бордовое, с серебряной вышивкой по подолу и запястьям, как тень заката. Волосы — распущены, как в те дни, когда она ещё верила в любовь. Всё в ней сегодня должно было говорить: «Я здесь. Я часть этой семьи. Я — женщина, которую нельзя обойти стороной.» Особняк, где проходил бал, сиял. Каждый уголок — полированный, вычищенный, заколдованный так, чтобы казаться ещё роскошнее. На потолке плавали звёзды, медленно вращаясь, отражаясь в бокалах. Музыка была невесомой, как шёпот поцелуев, и слишком искусной, чтобы оставлять равнодушным. Люди входили парами. Обсуждали. Оценивающе смотрели. И тут вошла она. Все замерли. Не потому что узнали. А потому что — ощутили. Она шла уверенно. Спокойно. С маской, закрывающей половину лица, и с выправкой той, кто слишком много потеряла, чтобы бояться. Её глаза скользнули по толпе. Где-то справа — Марго и Калеб, в окружении лиц и шампанского. Где-то слева — журналисты, краем глаза уже заметившие «дочь новой жены кандидата». Она не торопилась подходить. Пусть увидят, прежде чем услышат. Крис поймал её взгляд в отражении окна, усмехнулся и подмигнул. Был уже с другой — юной, блондинистой, с платьем как торт, но она не имела значения. Он знал, кому подмигивает. Християна подошла к столу с вином, взяла бокал. Сердце било ровно. Спокойно. Только в груди — лёгкий гул. Как перед бурей. Она знала: это не просто бал. Это — заявление. Что Християна Брейдс — часть новой политической эпохи. Что её нельзя больше игнорировать. Что фамилия, которую она носит, — не просто имя в документах. Что она пришла из теней. И если кому-то суждено будет узнать, кто она на самом деле, — пусть узнает. Не сегодня. Но скоро. Пока же — она скользила по залу, как тень, не касаясь никого. Маска скрывала боль. Бокал скрывал дрожь. А в глазах отражалась змея — не та, что на плече сопровождала ее напротяжении пару лет. А та, что давно заползла в сердце и прижилась. И имя ей — сила выжить.

***

Музыка скользила по залу мягкими волнами — лунный вальс, хрустальный и зыбкий, словно натянутый между небом и дыханием. Пространство заполнялось движением пар, цветами ткани, вспышками украшений, тенями за масками. И среди этого — Християна стояла у одного из балконных пролётов, наблюдая, не участвуя. Она никогда не любила балы. Но сейчас в её взгляде не было ни раздражения, ни скуки. Лишь тихое, почти отрешённое удивление. Перед ней, в центре зала, Аманда и Эммет танцевали. Ровно, красиво, слаженно, как будто всегда танцевали друг с другом. Её платье — изумрудного цвета, оттеняющее ее рыжеватые волосы. Его костюм — тёмный, с простой серебряной цепочкой на груди. Она смеялась, прижималась к нему ближе, чем это позволял этикет, и он отвечал ей полуулыбкой, в которой сквозила внутренняя напряжённость. Аманда. Сестра-близнец Криса. Дочь Калеба. Подруга Християны ещё со школы. И теперь — взрослая женщина, свободная и независимая, танцующая с тем, кто когда-то… Християна отвела взгляд. Она редко общалась с ней. Слишком редко, учитывая их дружбу. Но ей всегда казалось, что Аманда видит больше, чем говорит. И молчит не из страха — а из уважения. Християне никогда не приходилось объяснять, почему она исчезает, почему уходит от разговоров, почему между ними теперь — молчание. С друзьями — то же. С родными — тем более. Християна давно выстроила вокруг себя целый мир из правильно выверенного одиночества. Безопасного, контролируемого. Но иногда, как сейчас, он давал трещину. Эммет. Он скользнул взглядом по толпе — вскользь, небрежно, но задержал его на ней. На долю секунды. Християна почувствовала, как внутри что-то дернулось — не боль, нет. Напряжение. Узнавание. Он узнал её, даже под маской. Даже с другой осанкой, другим платьем, другим взглядом. Он всё равно чувствовал. И она поняла: он помнит что-то. Или чувствует, что что-то утеряно. Тот поцелуй, однажды сорвавшийся в кабинете между отчаянием и одиночеством, больше не был частью его воспоминаний. Она сама стёрла его. Слишком опасно. Слишком хрупко. Слишком ни к чему. И всё же… Он смотрел. Так, как не смотрят на просто знакомую. Так, как человек, которого раз за разом обманывает сердце. Особенно, когда тогда, за ужином, Регулус начал рассказывать про неё и Марка — спокойно, без лишнего драматизма. Но Эммет… Християна помнила. Как напряглась его челюсть. Как белели костяшки пальцев на бокале. Как он не сказал ни слова, но весь стол ощутил жар, исходящий от него. И теперь он танцует с Амандой. Она могла бы усмехнуться, но вместо этого только выдохнула. — Всё в порядке, — прошептала Християна едва слышно. — Всё правильно. Он не помнит. А может — помнит слишком остро. Но не понимает, откуда. И в этом была ирония. Эммет — тот, кого она когда-то спасла от своей привязанности. Аманда — та, кто, возможно, сможет сделать его счастливым. А она — та, кто никогда не станет частью ни одной из их историй. Ей оставалось быть тенью. Формой. Молчанием. Но почему тогда этот взгляд… всё ещё жёг? Когда музыка вдруг стихла, тишина опустилась на зал, будто невидимое покрывало. Все головы инстинктивно повернулись в сторону возвышения, где стоял он — Калеб Хук. Величественный, собранный, безупречно одетый в вечерний магический костюм с тёмным плащом, который казался вырезанным из самого полночного неба. Его маска — лаконичная, строгая, серебряная — скрывала лишь символически. Все и так знали, кто он. Все знали, зачем они здесь. Он выдержал паузу. Мастерски. Театрально. А затем, с мягким жестом, снял маску. — Дамы и господа, — заговорил он, и голос его, усиленный лёгким заклинанием, раскатился по залу, — благодарю вас за то, что вы пришли. Сегодня особенный вечер — не только для меня, но и для всего магического общества. Он говорил уверенно, с той хищной вежливостью, которую Християна так хорошо в нём знала. Голос, которому невозможно не верить, и тон, в котором всегда пряталась стратегия. — В течение многих лет я оставался на заднем плане. Работал. Создавал. Служил. Но пришло время взять на себя больше. Время — вести. И сегодня я официально заявляю: я выдвигаю свою кандидатуру на пост Министра Магии. В зале поднялся вежливый, хотя и сдержанный гул одобрения. Несколько тёплых аплодисментов — не бурно, но с интересом. Всё как он планировал: не оглушить — зацепить. — Но не об этом главное. — Калеб сделал паузу. Его глаза блеснули. — Сегодня я хочу представить вам женщину, с которой делю свою жизнь уже несколько лет. Ту, чьё имя я скрывал, чтобы уберечь её от сплетен. Но теперь скрывать не имеет смысла. И не имеет права. Он протянул руку — и на сцену легко, без пафоса, шагнула Маргарет Шузен. Леди. Наследница рода Когтевран. Женщина с железным взглядом и безупречным вкусом. Величественная, в платье глубокого василькового цвета, в обрамлении сапфиров, с ледяным достоинством на губах. Но глаза её искрились. В них было больше, чем просто политический расчёт. Она была там по любви. По упрямству. По праву. — Моя жена, — произнёс Калеб. — Моя Маргарет. В зале повисло оглушительное молчание. Кто-то шепнул: «Леди Когтевран…?» Кто-то замер, как в замедленной вспышке. Несколько особенно светских особ упали глазами на свои бокалы, притворяясь, что удивлены приятно. А Християна… Она стояла в полутьме, у колонны, и ухмылялась. — О, Калеб, — прошептала она, не отрывая взгляда. — Если бы Карлайл был жив, вы бы стали лучшими друзьями. С такими театральными выходами, с этой жаждой стратегий. Она не осуждала. Нет. Она восхищалась. Иронично. Тихо. Она знала, как Калеб выстраивал это всё по кирпичику. Как использовал не людей — а их положение, их родословные, их имена. И теперь имя Шузен стало не просто щитом, а мечом в его арсенале. — И, раз уж я заговорил о семье, — продолжил Калеб, не теряя ритма, — хочу представить вам своих детей. Он жестом подозвал их: Аманду и Криса — сияющих, молодых, красивых. Они вышли под свет прожекторов, и зал зааплодировал — уже охотнее. Они знали этих двоих. Это были «свои» лица. — А также… — Калеб выдержал очередную паузу. — …Марию Шузен. Дочь моей жены. Сегодня она с моим доверенным человеком — Эдвардом Мейсоном, моей левой рукой. Мария появилась на сцене, лёгкая и грациозная, в платье лунного серебра. А рядом с ней — Регулус как всегда, собранный, спокойный, с глазами человека, который видит больше, чем должен. Его взгляд лишь на миг коснулся толпы, выискивая… кого-то. Християна? Нет. Она стояла в тени. И была безумно благодарна Марго и Калебу, что согласились не акцентировать на ней внимание. Не упоминали. Не называли имя. Не делали из неё витрину. Она наблюдала за этим парадом масок, сияющих улыбок, политического шахматного поля — и чувствовала… Странное облегчение. Она была невидимкой. Наблюдателем. Свободной. Всё — как должно быть. Но внутри Християны всё равно тлела мысль: Слишком много света — и всё начинает отбрасывать слишком длинные тени. Она уже почти вернулась к привычному наблюдению из тени, когда почувствовала это — мягкое, тёплое, скользящее касание магии. Как будто чьи-то эмоции, сплетённые в тугой, но ласковый узел, проскользнули по её ауре, почти обняли, почти шепнули: «Мы — свои.» Християна повернулась до того, как шаги подошли слишком близко. Она не смотрела — узнала. Не глазами. Кожей. Своей магией. Их магия была сплетена между собой, как пальцы влюблённых под столом: единая, текучая, безошибочная. В ней были и капля полноводного света, и скрытая хищная глубина, и… бесконечная верность. — Ты выглядишь так, будто готова убить всех, кто ещё раз назовёт этот бал «историческим», — с ленивой полуулыбкой произнёс Джаспер, подходя к ней первым. Он был одет в тёмно-серый костюм с лёгким отливом серебра, под лацканами поблескивали тонкие рунные линии. Его маска — гладкая, из чёрного льна, была украшена узором, похожим на лунные кольца. В завитках медово-золотых кудрей отражались свечи зала, а серые глаза ловко сканировали зал, словно он всё ещё чувствовал себя охотником, даже на празднике. А рядом с ним — Левианна. Она не шла. Она текла. Её платье — из полупрозрачного малахитового шифона с вышитыми серебристыми листьями — обволакивало тело, словно дым. На её спине — полупрозрачный шлейф, в котором угадывались намёки на вейльские крылья. Волосы, платиновые и лёгкие, были собраны в высокую, почти воздушную конструкцию с тонкой серебряной диадемой, где переливались капли зелёного нефрита. Маска скрывала только верхнюю часть лица, оставляя губы — и лёгкую, ироничную улыбку — открытыми миру. Её зелёные глаза встретились с глазами Християны. И мгновенно смягчились. — Я думала, ты не придёшь, — сказала Левианна тихо. — Ты умеешь исчезать куда лучше, чем твои тени. Християна хмыкнула. Она подняла бокал на полглотка, будто в знак приветствия. — Это бал. Здесь даже тени в масках, — отозвалась она. — Справедливо, — Джаспер усмехнулся, склонив голову. — Но ты всё равно выделяешься. Даже молча. Даже из тени. Видела, как Эммет чуть не проглотил бокал, когда прошёл мимо тебя? — Прекрати, — отрезала Християна, но без злости. — Я пришла сюда ради Марго. Не ради прошлого. — Ты пришла, — сказала Левианна серьёзнее. — И мы рядом. Я обещала. Даже если всё горит — мы рядом. Их взгляды скрестились. На секунду. На долю дыхания. И Християна знала: это не вежливость. Это — напоминание. О той ночи в поместье, когда всё обрушилось. Когда Регулус был между жизнью и смертью. Когда Джаспер принёс её на руках, покрытую пеплом и магической перегрузкой. Когда Левианна касалась её лба и удерживала душу от распада. Связь осталась. Как след от ожога. — Вам идёт этот маскарад, — сказала Християна, уже мягче. — Левианна — как воплощённый лесной призрак, а ты, Джаспер, выглядишь так, будто пришёл проверять охрану. — Потому что я действительно проверил охрану, — сказал он и подмигнул. — У нас там в коридоре два журналиста с зелёным зельем. Прячутся в вазоне. Не шучу. — Не важно, — сказала Левианна. — Пока ты здесь, никто не подойдёт. Мы знаем, кто ты, Християна. А они — видят лишь маску. И хорошо. — Спасибо, — произнесла она, и голос её был едва слышным. Она вдруг поняла, что чувствует: облегчение. В этом зале, полном шёпота и тонкой политической гнили, они — Левианна и Джаспер — были единственными, кто не пытался что-то из неё вытянуть. Кто не спрашивал. Кто был. — Мы останемся рядом, — тихо сказала Левианна, поглаживая Джаспера по запястью. — Пока всё не закончится. — И даже после, — добавил он. Християна кивнула. И впервые за вечер — по-настоящему улыбнулась. Они всё ещё стояли втроём — Левианна, Джаспер и Християна — когда к ним с другой стороны зала уверенно подошёл Эммет. Он двигался быстро, но не суетливо — как всегда. Его походка была точной, телесной, живой. Волосы, чуть взлохмаченные от танцев, упали на лоб темными кудрями, и, несмотря на маску, прикрывающую лишь часть лица, его мимика — особенно прищур — была слишком узнаваемой, чтобы хоть на миг спутать его с кем-то другим. Серые глаза — почти идентичные глазам Джаспера, но только у Эммета в них всегда теплился огонь, неприкаянный, пульсирующий, внутренне дерзкий. Он подошёл, не останавливаясь, и в следующее мгновение обнял Християну. Просто — обнял. С силой, как обнимают старого, потерянного друга, которого видят после слишком долгой разлуки. Християна растерялась — лишь на секунду — а затем обняла его в ответ. Не осторожно. Не формально. По-настоящему. — Мы не виделись сто лет, — пробормотал он, прижимая её к себе. — Или дольше. — Два с половиной месяца, если быть точной, — усмехнулась она, отстраняясь, но задержав пальцы у его запястья. — Ты стал выше. Или костюм подчёркивает. — Не ври. — Он криво усмехнулся. — Это маскарад. Все кажутся кем-то другим. — А ты, — заметила она, оглядывая его с головы до ног, — выглядишь чертовски хорошо. С Амандой — вообще как картинка из «Политического преломления». Ты ей подходишь. Особенно по выражению лица: надменный, уверенный, слегка страдающий. Левианна тихо фыркнула, Джаспер прикрыл рот рукой. Эммет скривился с таким драматизмом, что даже маска не спасла: — Она меня шантажировала. — Что? — хором переспросили все трое. Он вздохнул. Поджал губы. Покачал головой. — Сказала, что если я не пойду с ней на бал, она расскажет Нарциссе, что я случайно разлил её зелье для волос, а потом перепутал с лаком для обуви. И… в общем, вы видели, как поблескивают волосы Драко? Это моя вина. Християна, не сдержавшись, тихо засмеялась — по-настоящему. Прятала лицо в ладони, вздрагивая от смеха. — А я думала, это новый тренд, — прошептала Левианна, вытирая слёзы от смеха. — Ну, он теперь точно самый заметный ребёнок на любой детской дуэли, — добавил Джаспер. — Не смейтесь, — страдальчески сказал Эммет. — Я теперь официально Аманде обязан. — Тогда держись, — подмигнула ему Християна. — Аманда умеет напоминать о долгах. Особенно, когда дело касается общества и репутации. Эммет посмотрел на неё внимательно. Очень внимательно. Его взгляд вдруг стал глубже, как будто что-то, что он долго держал внутри, едва не прорвалось. Но в последний момент он просто качнул головой и тихо сказал: — А ты всё ещё умеешь исчезать. Даже когда стоишь посреди зала. Християна не ответила. Только взгляд задержала на нём чуть дольше, чем позволяли маска и дистанция. Она снова улыбнулась — мягко, но печально. — Знаешь, Эм, я — не привидение. Просто… не всегда хочется быть частью этого бала. — Тогда знай, — ответил он, глядя прямо ей в глаза. — Если ты привидение, то ты — единственное, которого я всегда зову по имени. Даже если никто не слышит. И на этом замолчал. Они стояли в молчании, в уютной, искривлённой своей историей паузе. Элия на запястье Християны вдруг слегка напряглась — едва, но ощутимо — будто почувствовала напряжение эмоций, не угрожающее, но глубоко личное. И тогда Християна вздохнула, будто выдохнула часть памяти. И сказала, уже чуть веселее: — Иди к своей светской напасти. А то Аманда скоро начнёт ставить ставки, кто поддастся первым — ты или журналисты. — Скорее журналисты, — буркнул Эммет и снова исчез в толпе, как появился: быстро, живо, по-настоящему. Християна осталась стоять с Левианной и Джаспером, слегка прикрыв глаза. И только прошептала: — А я и правда скучала по нему. — О, вот теперь картина завершена, — вдруг прошептала Левианна с той лёгкой игривостью, которая появлялась у неё, когда она чувствовала приближение кого-то по-настоящему важного. Християна едва повернула голову — и уже почувствовала мягкое сияние, скользнувшее по магической ауре. Светлое, чистое, почти воздушное. Мария. Она шла быстро, почти вприпрыжку, и невозможно было не заметить, как вспыхнули её глаза, голубые, сияющие, почти взрываясь от радости, как только она заметила Християну. Взгляд её мгновенно стал мягче, теплее — и всё её тело, строгая выправка и даже плавное движение по залу вдруг стало совсем не светским, а настоящим, родным. За ней шагал Регулус, сдержанный, в своём безупречном тёмном костюме с маской цвета матового обсидиана и серебряным платком в петлице. Его осанка как всегда была прямой, как лезвие, а походка — уверенной, но расслабленной, с тем самым аристократичным достоинством, которое было невозможно спрятать, даже если ты много лет носишь чужое имя. Мария буквально влетела в их маленький круг и обняла Християну крепко, с тем напором, в котором читалась не просто радость, а внутреннее облегчение. — Наконец-то! — воскликнула она, прижавшись к ней. — Мерлин, как же я скучала. Сколько недель ты пропала? Я думала, ты снова в Тунисе или погребена под песком в Египте! — Почти, — с улыбкой отозвалась Християна, крепко прижав Марию к себе. — Но там были не пески, а старые руины, духи и ящики с проклятыми амулетами. — То есть всё, как ты любишь, — хмыкнула Мария и, отстранившись, оглядела её с головы до ног. — И, чёрт возьми, тебе идёт это платье. Маска делает тебя ещё опаснее. Будь осторожна — ты уже зацепила взгляд одного французского депутата вон в том углу. — Я с ним уже спала, — лениво сказала Левианна, отпивая из бокала. — Что?! — Мария рассмеялась. — Шучу. Или нет. Кто знает? Все засмеялись. Регулус подошёл чуть позже, не спеша, но с такой точностью движения, что казалось, он заранее рассчитал момент. Он не сказал ни слова, просто чуть кивнул Християне, задержав на ней взгляд. Их глаза встретились, и в этой паузе было что-то необъяснимо тихое и настоящее. — Ты в порядке? — мягко спросил он. Християна кивнула. — Сегодня — да. — Тогда сегодня — хороший день, — произнёс он и, обернувшись к остальным, спросил: — Мы ещё обсуждаем светские скандалы, или уже пора переключаться на проклятые артефакты? — Только если ты наконец-то расскажешь, что было в тех пергаментах, которые ты упрятал в личный сейф Министерства, — фыркнул Джаспер. — Не при всех, — спокойно ответил Регулус. — У нас тут все свои, — вставила Левианна. Мария обвела всех тёплым взглядом и кивнула. — Именно. Свои. Слишком долго мы все были врозь. Слишком много всего навалилось. А сейчас мы здесь. Вместе. Даже под масками — я всё равно узнаю каждого из вас с первого взгляда. Християна смотрела на них, на это живое ядро, собравшееся среди бала, и вдруг поняла — пусть даже бал был политическим, пусть за углами шептались лица, пусть где-то пульсировала опасность… здесь, среди них, было по-настоящему. — Может, и хорошо, что мы все здесь, — сказала она вслух. — Как бы ни называли этот бал, он стал поводом. Чтобы… напомнить. — О чём? — спросила Мария. Християна чуть улыбнулась. — Что в этом мире есть хотя бы несколько дорогих мне людей, за кого стоит бороться. Даже когда всё остальное рушится. Молчание. Но — не пустое. Тёплое. Наполненное. А в следующий миг где-то в зале взорвался смех, музыка сменилась на более дерзкий темп, и бал снова завертелся. Но они… Они остались в своей реальности. Маленькой. Надёжной. Выстраданной. Левианна, всё ещё смеясь, мягко прижалась к Джасперу — тонкими пальцами скользнула по его руке, оставляя лёгкое прикосновение, почти извиняющееся. Волосы её, сияющие в полусвете зала, слегка касались его плеча. — Прости, — прошептала она ему так, чтобы никто не слышал, кроме него. — За ту шутку. Про француза. Я не хотела… Джаспер склонился к ней, не отрывая от неё взгляда. — Я знаю. — Его голос был тише, чем дыхание. — Но всё равно придётся наказать. Сегодня. Вечером. Левианна едва заметно вздрогнула, и по её губам скользнула та самая полуведьминская улыбка, которая появлялась, когда она была либо влюблена, либо в беде. Иногда — одновременно. Християна закатила глаза с такой грацией, что это могло сойти за высшее аристократическое неодобрение. — Я всё слышу. И напоминаю — здесь дети. В смысле… — она кивнула в сторону входа. — Эммет приближается. А с ним Крис и Аманда. Так что, пожалуйста, держите своё «вечером» при себе. — Но ведь ты сама когда-то была хуже, — лукаво бросила Левианна, не отлипая от мужа. — Я? — Християна приподняла бровь. — Я — воплощение целомудрия. Особенно на балах. — Ты — воплощение беды, которая умеет носить платье, — буркнул Джаспер. В этот момент к их группе действительно подошёл Эммет, а за ним — Крис и Аманда. Все трое были в отличной форме: Крис — как всегда с лучезарной уверенностью, Аманда — с дерзкой ухмылкой, Эммет — вечно между «устал» и «готов взорваться». Эммет, не дожидаясь вступления, развёл руки и с лёгкой ухмылкой произнёс: — Вот вы где. Прямо какая-то коалиция сильнейших, собрались в уголке и переговариваются, будто вот-вот решите судьбу континента. Или как минимум — этого зала. Крис рассмеялся. — И, кстати, зал гадал, кто же это стоит в центре вашей троицы. — Он многозначительно взглянул на Християну. — И уже почти все уверены, что раз Мария подошла — значит, это та самая приёмная дочь Маргарет Шузен, о которой так мало известно. Таинственная, отстранённая, с потрясающим вкусом и… — он сделал паузу, улыбаясь, — …пугающе холодным взглядом. Ты только не обижайся, это не я придумал — это «Пророк» шепчет по углам. — Ага, — вставила Аманда, — мы сейчас официально — самая интересная группа на этом вечере. И все, кто не с нами, — либо ревнуют, либо пытаются прислушаться. Эммет скрестил руки на груди, окинул всех взглядом. — Лично я считаю, что в следующий раз нас надо звать не на бал, а на военный совет. У нас тут, считай, и разведка, и шпионы, и зельевары, и… — …и две ведьмы, которые могут сломать мужчину одним словом, — вставил Джаспер, глядя сначала на Левианну, а потом на Християну. — Только словом? — прошептала Левианна, и Джаспер едва заметно хмыкнул, но не ответил. Християна стояла в самом центре этого полукруга. Чужая — и родная. Видимая — и всё ещё чуть-чуть в тени. Она чувствовала взгляды на себе со всех сторон зала. Они не знали, кто она была прежде. Но теперь… Теперь у неё были имя, поддержка, и свои. Пусть маска и закрывала лицо — магия говорила громче, чем любые слова. Она выдохнула и, не сдержавшись, усмехнулась: — Что ж. Тогда пусть гадают. Мы — всё равно не скажем. А может, и скажем. Но не сразу. И все — смеялись. Настояще. Живо. Как будто хоть на минуту — всё было просто. И мир — не такой уж опасный.

***

Они стояли плотным кругом, будто невидимая защита скрепляла их аурами — Левианна, мягко обнявшая Джаспера за локоть. Мария, смеющаяся чему-то, что сказал Крис. Аманда, уже вступившая в очередную колкую пикировку с Эмметом и Християна — будто центр этой живой карусели, хоть и продолжала держаться на шаг в стороне, инстинктивно, по привычке. Музыка сменялась, становясь то медленной, почти интимной, то торжественно-наполненной. Огни над балом мерцали, отражаясь в масках и бокалах. Но здесь, в их круге, всё было по-другому — настоящим. — Так ты действительно пошёл с Амандой по шантажу? — спросил Джаспер с ленивой полуулыбкой. — Официально — нет, — буркнул Эммет. — Но она мне намекнула, что приду я… или к утру проснусь с зелёными волосами. А я, знаешь ли, дорожу своей шевелюрой. — Ну а что, — пожала плечами Аманда. — Смотри, как шикарно он выглядит рядом со мной. Это ради общего блага. Фото будут потрясающие. — Я бы не называла это «шикарно», — с невинной улыбкой вставила Мария, — скорее, «без паники, он не сбежит». — Эй! — возмутился Эммет, но улыбался. — Между прочим, я в этом костюме сам себе нравлюсь. — Это и страшно, — подхватила Левианна, и все вновь рассмеялись. Християна наблюдала за ними — не просто слушала, а впитывала. Это была редкая возможность: быть, не играя роль. Не притворяясь Тенеброй. Не охраняя Гарри. Не пряча старую боль под слоями контроля. Мария взглянула на неё и сразу подтянула её ближе за руку. — А ты, кстати, чего молчишь? Мы тут Эммета разнесли, а ты — будто наблюдаешь за экспериментом. — Так и есть, — спокойно отозвалась Християна. — Вы — социальная лаборатория. Пять гиперактивных магов и одна вейла на квадратный метр. Опасное скопление. — О, поверь, это ещё безопасный режим, — усмехнулась Левианна. — Мы с Джаспером не в форме. У нас за ночь было всего два часа сна и один брошенный артефакт, который едва не взорвал лабораторию. — Романтика, — прокомментировала Аманда. — Самая настоящая, — подтвердила Левианна и склонилась к мужу. — Он, кстати, обещал мне массаж. Хотя после бала, скорее всего, получу только анализ отчётов… — Массаж будет, — отозвался Джаспер с таким бархатным голосом, что Християна вновь закатила глаза. — Вам бы выдать отдельную комнату, — заметила она. — Нам бы — портал прямо в спальню, — мечтательно добавила Левианна. — Только не здесь, — хмыкнул Крис. — Мне уже стыдно, что я нахожусь рядом, когда вы начинаете переглядываться. — Это ещё что, — хмыкнула Мария. — Хотите знать, каково мне, когда мама с Калебом ведут светские беседы и между строк целуются глазами? — Прекрати, — шепнула Християна, — ты разрушишь мою стойкую иллюзию, что Марго и Калеб — две ледяные глыбы. — Ты просто не слышала, как Калеб поёт в ванной. — Мария скорчила лицо. — Это, поверь, стирает любую политическую ауру. Смех вырвался сам собой — лёгкий, живой. Музыка, тем временем, сменялась на вальс, в котором было больше ночи, чем праздника. И всё вокруг чуть замедлилось. Шепот за пределами их круга стал глуше. Мир чуть выровнялся. И именно тогда Крис взглянул на всех и произнёс с лёгкой усмешкой: — Нам нужен свой герб. Или девиз. Что-то вроде «Нам не нужен бал, мы сами — событие». — Или: «Мы — причина, по которой фотографы сгорают от стыда», — добавила Аманда. — Или просто: «Осторожно. Мы настоящие», — тихо сказала Християна. И в этом — была суть. Именно поэтому все на них смотрели. Именно поэтому шёпоты по углам только усиливались. Потому что они не играли. Они были. Вечер казался почти совершенным. Тепло родных голосов, живой смех, ласковая музыка, пульсирующая в глубине зала, — всё создавалось будто специально, чтобы на мгновение Християна могла поверить, что опасность, боль, война за спиной и в груди — всё это осталось где-то далеко, почти в другом времени. Но мир умеет возвращать на землю в самый неожиданный момент. Её почувствовала ещё до того, как он приблизился. Регулус. Он шёл легко, как всегда — тихо, уверенно, почти беззвучно, будто был частью самой тени. Его маска была снята, и выражение лица — сосредоточенное, но мягкое — озарилось, как только он увидел Марию. Он не раздумывая обнял её, крепко и сдержанно, как всегда, пряча чувства за контролем, но Християна — она-то знала. Видела, как его пальцы чуть дрогнули, как он вдохнул запах её волос. Он что-то шепнул ей на ухо, и Мария улыбнулась — ярко, с тем счастливым румянцем, который не может быть наигран. Християна хотела порадоваться за них, но что-то другое, гораздо более хрупкое и необъяснимое, сдавило ей грудь. Потому что прямо за спиной Регулуса, напротив неё, медленно и уверенно приближался он. Марк. На мгновение её дыхание сбилось. Она стояла, будто кто-то накинул на плечи заклинание оцепенения. Словно весь зал разом исчез, и остался только он — мужчина, которого она знала только в тенях, под псевдонимом, в песках и подземельях, рядом с пыльными руинами и проклятыми свитками. Напарник. Спутник. Тот, кому она доверяла спину. И вдруг он был здесь. На свету. На балу. Среди шелка, музыки и золота. У него были всё те же платиновые волосы — в беспорядке, будто он, в отличие от всех присутствующих, не утруждал себя идеальной укладкой. Его маска была лишь тонкой линией тени, не скрывающей выражение глаз. А глаза… Золотые. Глубокие. Нагло живые. Они смотрели прямо на неё. На неё. Не на маску. Не на платье. Не на её «образ». А в самое нутро. Он подходил неторопливо, каждый шаг его был как вызов. На нём был костюм, выдержанный в цвете ночного сапфира, с почти незаметным узором древних символов, сплетённых в ткань так тонко, что их можно было разглядеть только при очень близком взгляде. На груди — амулет, который она сама когда-то зачаровывала. Символ их сотрудничества. Связи. Тишины, в которой они сражались рядом. Он не произнёс ни слова. Просто остановился перед ней. И протянул руку. Медленно. Почтительно. Уверенно. Християна не могла вымолвить ни звука. Это было… невозможно. Он не должен был узнать. Он никогда не видел её без облика Тенебры. Всегда — заклинание, маска, рваный голос, наложенные иллюзии. Всегда — обрывки шуток, колкие реплики, полувзгляды в пыльных коридорах гробниц. А сейчас… Он смотрел на неё, словно узнал. Словно всегда знал. Словно она — единственное настоящее, что было в этом зале. Он скользнул взглядом по её телу. Не пошло. Не хищно. С восхищением. С трепетом. С голодом, от которого бросает в жар. Будто впервые увидел женщину, с которой проводил столько месяцев в смертельной тишине. И только теперь понял, кто она на самом деле. Он чуть склонился вперёд, его голос был низким, с хрипотцой, как будто скользнул по её коже: — Разрешишь? Християна смотрела на его руку. На эту открытую, сильную ладонь. На пальцы, в которых раньше был свиток с чертежами проклятого храма. На руки, что когда-то вытаскивали её из провала в гробнице. На руки, которыми он держал её, когда думал, что она умирает. Она не знала, что делать. Часть её хотела развернуться и исчезнуть — раствориться в толпе, в тенях, в самой себе. Но другая… Другая — звала его. И тогда, дрожа, она вложила свою руку в его. Словно возвращала долг тишины. Словно признавалась — пусть без слов, но телом — что да, она — это она. А Марк лишь накрыл её пальцы своими — медленно, будто запечатывал клятву. И повёл её вперёд, в круг танца. В тот самый вальс, в котором всё можно было сказать без слов. А за спиной Християны всё ещё звучал голос Левианны, где-то смеялась Аманда, и Джаспер рассказывал Эммету о магических ловушках. Но она уже не слышала. Потому что шагала по мраморному полу рядом с ним. С мужчиной, который вдруг увидел её всю. Без Тенебры. Без лжи. Без маски. Только Християну. Только они сделали пару шагов в сторону танцпола — рука Марка уверенно, но мягко вела Християну вперёд, — как вдруг вся магия момента была прервана резким движением сбоку. Эммет. Он шагнул ближе, почти стремительно, как будто что-то внутри него сработало инстинктивно. Его пальцы врезались в запястье Християны, не грубо — но властно, почти притяжением, которое он больше не мог контролировать. Он не сказал ни слова, но его взгляд — серый, пылающий, полон нерастраченной ярости — уже говорил всё. Он смотрел не на неё. А на Марка. — Ты? — выдохнул Эммет. Голос у него дрожал не от страха — от ревности, сырой, острой, как лезвие ножа. — Решил показаться из пыли, чтобы… забрать её так? Християна замерла. Шок от прикосновения, от той неожиданной эмоции, с которой он сжал её руку, ударил прямо в грудь. Она открыла рот, чтобы что-то сказать — хоть что-то, — но опередил другой голос. Холодный. Ровный. Пресекающий. Регулус. Он подошёл спокойно, почти лениво — но его рука точно и безапелляционно легла на запястье Эммета. Пальцы слегка сжались — не силой, властью. Ледяной волной разума против бушующей эмоции. — Эммет, — тихо сказал Регулус. — Отпусти. Эммет стиснул челюсть, глаза метались между ним и Марком, но рука дрогнула. — Не надо, — добавил Регулус, уже тише. — Не устраивай сцен. Это не тот момент. И он не причинит ей зла. Я обещаю. Мгновение — всё повисло. Воздух вокруг сгущался, как перед грозой, и Християна чувствовала, как напряглись плечи Марка рядом с ней. Он не сделал ни одного движения, но его взгляд остался сосредоточенным, твёрдым. Он не отвёл глаз от Эммета. Не из вызова. Из понимания. Он всё понял. Всё — ещё до слов. Эммет медленно отпустил её руку, как будто отрывал часть себя, и резко отступил на шаг. Его грудь тяжело вздымалась. Он отвернулся, скрывая выражение лица, и шагнул обратно к группе, где уже встревоженно переглядывались Крис и Аманда. Тишина. Неловкая. Острая. Почти болезненная. Християна стояла, чувствуя, как её пальцы слегка дрожат. Не от страха. От разоблачённой эмоции, от того, что до этого момента она не осознавала, как глубоко Эммет хранил чувства, о которых не говорил вслух. С того самого поцелуя. С той самой ночи. До сегодняшнего бала. Регулус взглянул на неё быстро — в этом взгляде была тревога, но и доверие. Он знал. Он понимал. И потому не сказал больше ни слова — просто отступил, давая ей право самой решить, куда идти дальше. Марк не торопил. Его рука всё ещё была протянута. Тепло, терпеливо. Словно ничего не изменилось. Християна посмотрела на него. В его золотых глазах не было ни злорадства, ни ожидания. Только восхищение. И… вера. И тогда она сделала шаг. Вперёд. К нему. Он принял её без слов, обвивая ладонью её талию, второй рукой — ведя в круг танца. Их тела синхронизировались, словно танец был не началом — а продолжением той связи, которую они не решались назвать. А за их спиной, в полумраке зала, Эммет стоял с бокалом в руке, молча наблюдая, как она уходит с другим. И в его глазах была не злость. Боль. Но Християна уже не смотрела. Потому что впереди — был медленный, насыщенный, глубокий танец. С мужчиной, который смотрел на неё так, будто видел всю.