В тени чар и времени

Она шла, нет — почти бежала, задевая ветки, цепляясь мантией за кусты, спотыкаясь о корни, будто сама ночь пыталась её остановить. Лес дрожал, словно вторил её внутренней бури. Всё внутри неё надрывно вибрировало от магического перенапряжения, измождённого тела, от гнева, боли — и того самого чувства, которое она не позволяла себе произносить вслух. Любовь, что прорастала сквозь трещины ненависти, как ядовитая лоза — беспощадная, дикая, не поддающаяся воле. Как же она его ненавидела. За всё. За то, что появился. За то, что смотрел так, будто всё ещё имел на неё право. За этот едва не случившийся поцелуй. За то, как легко он снова оказался так близко. За свою собственную дрожь, за то, что сердце отбивало ритм, в котором звучал он — он, чёрт возьми, всё ещё был в ней. Плечи вздрагивали от сдерживаемых рыданий. Её истерика шла следом, как верный пёс, облизывающий пятки. Она задыхалась — не от бега, не от страха, а от того, что сдерживала в себе крик. Громкий, первобытный, отчаянный. Она не ожидала, что он появится. Не там, не тогда. Не тогда, когда она была сломана, разодрана изнутри, уязвима, истощена, как истлевшее заклинание. Она наложила тишину, но не барьер. Думала — никто не придёт. Все спят. Все должны были спать. Она просто хотела быть одна. Просто хотела выжить в своём собственном теле. Просто потренироваться. Прожечь остатки тревоги дуэлью с фантомом. Но вместо фантома — он. Настоящий. Живой. Колющий, как шип в сердце. Она ввалилась в коридор замка — почти вслепую, с размытым взглядом, и ей пришлось вцепиться в стену, чтобы не рухнуть. Магия внутри трещала, как разбитое стекло. Как цепная молния, идущая по венам. Всё казалось неправильным. И реальность, и её тело, и он — Северус, который снова смотрел так, будто видел её наизнанку. Она добралась до своей комнаты и захлопнула дверь, заперев замки не только на замки, но и на магии. Простая, грубая блокировка. Она не хотела, чтобы он пришёл. Если придёт — пробьётся. Но она сделала всё, чтобы не дать ему права. Когда она осела на пол у стены, вздох вырвался с таким усилием, будто из неё выдернули душу. Как же она его любила. До боли. До крови. До желания броситься обратно и сказать: «Я не справляюсь. Обними меня. Останься.» Как же она его ненавидела. За то, что заставляет её это чувствовать. За то, что она не может разучиться быть его. И слёзы, наконец, прорвались. Беззвучные, сжатые, горькие. По одной, по другой. А потом — навзрыд. Она закрыла лицо руками, уткнулась в колени. И зарыдала. По-настоящему. До дрожи. До судорог. До той самой боли, что скребёт под рёбрами и делает из тебя что-то неузнаваемое. Она больше не могла сдерживаться. Он снова стал для неё всем. А потом — ничем. И теперь внутри осталась только эта дикая пустота. И магия, бьющаяся о стены груди, как раненая птица. Она сидела на полу, сжавшись в комок, как зверь после ранения, и плакала. Сначала беззвучно. Потом — захлёбываясь. Словно весь тот яд, который она держала внутри, наконец нашёл выход, прорываясь сквозь плоть, сквозь чару силы, сквозь ложь. Ложь, которую она рассказывала себе — что всё под контролем. Что она справится. Что её не тронет. Как же она ненавидела себя. За то, что дрожит. За то, что позволила себе поверить — хотя бы на мгновение — что он может снова быть ей. Что он может коснуться — и ничего не произойдёт. А произошло. Слишком много. Она всхлипнула и резко потянула себя за волосы, пальцы сжались в тугие пряди, будто через боль пыталась вытащить себя из этой ямы, вырвать воспоминания, вычистить всё, что напоминало о нём. Но всё горело. Кожа, воспоминания, магия. Всё зудело и дергалось, будто она была подключена к чему-то невыносимо живому. Марк. Она резко вскинула голову. Образ всплыл, как глоток воздуха сквозь пепел. Его ладони — тёплые, обнимающие. Его губы, касающиеся её лба. Его голос, такой спокойный, такой простой: «Я рядом, всегда, даже если ты не сможешь меня любить так же.» И она ведь любит его. По‑своему. За доброту, за поддержку, за то, как он держит её за руку, не требуя. За то, как он смотрит, будто она — не порезанный артефакт, а чудо. Но, чёрт возьми, Северуса она любила больше. Глубже. Больнее. До крови на губах, до ломки, до вечного «почему». И это было несправедливо. Это было адом. «Марк заслуживает большего…» — шепнула мысль. А она — вот она, сидит, трясётся, бьётся в истерике в своей комнате, царапая колени, вспоминая не того, с кем могла бы быть счастливой, а того, кто рвёт её душу, не прикасаясь. Её начало бить. Мелкая дрожь переросла в озноб. Её затрясло всем телом, как в лихорадке. Слёзы больше не лились — просто руки дрожали, дыхание сбивалось, и ком в горле не давал вдохнуть. Эмоциональная ломка. Та самая. Старая знакомая. Та, от которой она отучилась. Казалось. Она зажмурилась и пробормотала: — Только не сейчас… только не опять… Она сжалась ещё сильнее, ногти вонзились в плечи. Её магия опять начала фонить — волнами, болезненными, неуправляемыми. В комнате погас свет. Где-то зазвенела хрусталь. Воздух стал вязким, как будто сам мир пытался замедлиться, дать ей время — хоть миг — отдышаться. Как же не хватало Пега. Он бы знал, что делать. Он бы сел рядом, молча. Или наложил нужное заклинание, или просто обнял бы — и её магия успокоилась бы, как зверь, узнавший руку хозяина. Он был мудрее. И в какой-то момент стал тем, кто помог ей собирать себя по кускам. Не питомец. Не наставник. Просто — плечо, которое выдерживало даже её. Сейчас его не было. Сейчас не было никого. И она должна была справиться одна. Но тряска не прекращалась. Магия внутри бешено металась, и всё, что она могла — это прижаться лбом к холодному полу и прошептать: — Хватит… пожалуйста, хватит… И вдруг — сквозь это отчаяние, в самом сердце боли — снова голос Северуса. Не сегодняшний. Старый. Шёпот, когда он впервые сказал ей: «Ты не слабая. Просто ты одна. А это — совсем другое проклятие.» И она всхлипнула. Потому что он был прав. Она — не слабая. Она просто — одна. Как всегда. Её руки тряслись, но это уже не была просто истерика. Левая — пульсировала, словно в ней билось второе сердце. Прямо в том месте, где под кожей скрывались узоры. Старые, древние, выжженные рунами магического брака, смешанного с чем‑то ещё — тайным, непростительным. Связь, которую она скрывала за семью замками. Даже ему. Особенно — ему. Северус знал лишь часть. Он считал, что связь просто была. Но он не знал, что она пожертвовала собой, чтобы закрыть его. Чтобы всё, что текло между ними, скапливалось в ней. Теперь же — руны дрожали, словно ожили. Блеск — золотистый — заскользил под кожей, как свет по воде. Кольца на пальцах — тонкие, изящные артефакты — вспыхнули жаром. Особенно то, что он когда-то коснулся, не зная, что оно оберегает её от него. — Нет… — выдох сорвался с её губ. Кольца начали нагреваться, одно за другим, будто расплавляя её пальцы. В груди кольнуло. Она дернулась, вжавшись в стену, сжимая ладони, будто это могло что‑то остановить. Магия, до этого лишь пульсировавшая в ней — вырвалась. Из подушки, на которой она сидела, из пола, из воздуха — пошли трещины. Всё задрожало. Сила, годами сдерживаемая, теперь изливалась наружу, как хлынувшая кровь. Связь ожила. Северус. Он не был рядом, но она чувствовала его. В голове, в сердце, в самой чёртовой крови. Каждый укол в его душе — отзывался в ней. Его тревога. Его боль. Его сомнение. Они были её. Он не знал, но это всегда так работало. — Прекрати… пожалуйста… — она прижимала пальцы к губам, задыхаясь. — Я не могу… Она пыталась отгородиться, как всегда. Закрыться. Пряталась за кольца, за заглушающие чары, за сложными артефактами, которые сама создала, чтобы не чувствовать его. Чтобы жить своей жизнью. Чтобы не срываться каждый раз, когда он входил в комнату и что‑то в ней вздрагивало — от его взгляда, от воспоминаний, от вечно недосказанного. Но сейчас — всё ломалось. Артефакты трещали. Руны зажигались под кожей, как лезвия, прорезая плоть. И в этой боли — он. Северус. Бог ты мой. Она не выдержит. Она вскрикнула — коротко, хрипло. И рухнула на колени. Комната полыхнула вспышкой. Окна затряслись. Слишком много. Слишком сильно. Она начала рвать с себя кольца. Сдирала, срывала с пальцев, как будто они могли остановить связь. Остановить его. Остановить себя. — Отпусти… отпусти меня… — шептала она, сама не зная, к кому обращается — к нему или к связи. Или к себе. И в этот момент — снова он. Как будто в ней зазвенело его имя. Сухой вдох. Порыв ветра. Тень. Что-то в нём дернулось — она это почувствовала. И он, где бы ни был, почувствовал её.

***

На следующее утро Снейп вошёл в Большой зал раньше остальных. Чрезмерно рано — почти на рассвете, под предлогом проверки зелья бодрости, которое ему якобы нужно было срочно подлить в чай преподавателей. На самом же деле он не мог заснуть всю ночь. В голове — не мысли, а гудение. Он не знал, что было хуже: её молчание или её усмешка. Она играла. Он чувствовал это каждой клеткой. Словно их места за преподавательским столом — теперь поле битвы. Каждый взгляд, каждый жест, каждый шепот — выстрел в упор. Но сегодня она пришла позже. Уверенная походка, аккуратная тёмно-синяя мантия, волосы, чуть распущенные, запах какого-то драгоценного масла. Она зашла — и его сердце невольно сбилось с ритма. Он, конечно, этого не показал. — Доброе утро, профессор Брейдс, — Минерва первой потянулась к ней с приветствием, почти обняла, как родную. Християна ответила с тёплой улыбкой, кивнула и другим, кроме… него. Его она будто не замечала. Она прошла мимо него так близко, что край её мантии задел его локоть. Он чувствовал её запах, знал, что это смесь амбры, лаванды и чего-то тёплого, пряного — как её кожа после дождя. Но она не сказала ни слова. Не задержала взгляд. Даже не дёрнулась. Снейп весь день ходил, как на иголках. Уроки проходили в отстранённой жёсткости, студенты шарахались от его тона. В обед он нарочно задержался в библиотеке, надеясь случайно встретить её в коридорах, но она исчезла. Даже на преподавательском собрании она сидела через три стула, всё с той же отстранённой вежливостью.

***

Учительская, заполненная ароматами пергамента, магической пыли и слабого жасмина, источаемого чайником мадам Помоны, гудела приглушёнными голосами. За длинным столом, усыпанным бумагами, старыми картами Хогвартса и чашками с остатками кофе, собрались все деканы факультетов — Северус Снейп, Минерва Макгонагалл, Филиус Флитвик, Помона Стебль и... Християна Брейдс, недавно вернувшаяся в стены замка уже в роли не ученицы, а полноправного преподавателя и представителя Министерства по вопросам защиты магических объектов. Минерва, с прямой спиной и выражением настороженного энтузиазма на лице, водила пером по пергаменту. — Значит, договорились: каждый из нас отвечает за один из этапов. Министерство дало добро, и, учитывая твою роль, Християна, — она кивнула девушке с теплом, в голосе ощущалась неприкрытая гордость, — ты возглавляешь общую координацию и защиту камня в пределах школы. Християна, склонив голову, отложила стакан с остывшим отваром. Она была в строгом тёмном платье, волосы собраны, взгляд — спокойный, сосредоточенный, почти холодный. Но те, кто знал её ближе, видели в этом спокойствии ту самую внутреннюю яркость, сдержанную, но живую. — Я подготовлю протоколы, — отозвалась она, коротко кивнув. — Все защитные чары будут согласованы с Министерством, но с вашей инициативой, как деканов, работа станет куда быстрее. Предложение использовать старую систему иллюзорных коридоров — разумно. Физические и магические барьеры, проверка на устойчивость к ментальному давлению, ловушки на случай вторжения извне... — Моя часть будет музыкальной, — с энтузиазмом вставил Флитвик, покачиваясь на ногах. — Уверен, троекратная гармония в комбинации с сонором и обманным эхом даст превосходный результат. — А я займусь растительной частью, — улыбнулась Помона, — как и договорились. Но уж постараюсь, чтобы никакая крыса и на шаг не ступила без последствий. Минерва одобрительно кивнула, но тут взгляд её скользнул к Снейпу. Тот сидел в конце стола, руки скрещены, глаза затенены. Он молчал с самого начала, и лишь теперь позволил себе лениво поднять голову. — Надеюсь, никто из вас не планирует устраивать цирк. Мы охраняем не карамельные трюфели, а артефакт, способный даровать бессмертие, — процедил он, глядя на Християну. — И я хотел бы понять, каким образом именно ты, представитель Министерства, собралась координировать защиту, если сама до сих пор избегаешь обсуждения заклинаний, касающихся тёмной магии? В комнате повисла тишина. Християна подняла на него глаза — медленно, с той самой осторожной грацией, которую Снейп всегда ненавидел и восхищался ею одновременно. В её взгляде было всё: усталость, ирония, и ледяное терпение. — Я избегаю не обсуждения, Северус, — произнесла она спокойно, — я избегаю пустого бахвальства. Всё, что я делаю, направлено на результат, а не на демонстрацию эго. Флитвик издал сдавленный смешок, а Минерва едва заметно покачала головой, подавляя улыбку. Снейп же чуть склонился вперёд, его губы скривились в почти незаметной усмешке. — Посмотрим, насколько эффективно твоё «направление», когда дело дойдёт до настоящей угрозы, — сказал он тихо, и этот голос был опасным, обволакивающим, как шелк, натянутый до предела. Християна не ответила. Лишь откинулась на спинку кресла, глядя на него спокойно. А затем, словно не желая тратить ни секунды больше, обратилась к Минерве: — Я хочу предложить ещё один уровень защиты — переплетение пространственных замков внутри зала, где будет храниться камень. Я могу создать их вместе с Фламелем, если он согласится прислать пару старых формул. Это надёжнее, чем внешние барьеры. Минерва кивнула. — Я передам твою просьбу. И, раз уж все согласны, — она поднялась, — думаю, мы можем приступить к планированию этапов. Християна на мгновение задержала взгляд на Снейпе. Тот уже не смотрел на неё. Но она знала — этот разговор ещё не закончен. И камень, и всё, что скрывается за ним, — это лишь повод. Настоящая война, как всегда, происходит между словами, глазами и тем, что не было сказано. Християна уже поднялась с места, собираясь первым выйти из учительской — под подбородком прямота, за глазами — буря. Её пальцы коснулись ручки двери, как вдруг за спиной прозвучал ледяной голос: — Интересно, Брейдс, — протянул Снейп. — Сколько же ещё протоколов ты собираешься составить, прежде чем наконец-то сделаешь хоть что-то стоящее? Она замерла, как будто вонзилось заклинание. Медленно, выверенно, она обернулась, и, не отрывая от него взгляда, вернулась на шаг в комнату. Лёгкий стук каблуков по каменному полу прозвучал как вступление к дуэли. — О, прости, Северус. Я забыла, что в твоей системе координат "дело стоящее" — это настоять зелье так, чтобы ученик расплакался и ушёл из школы. — Лучше уж довести ученика до слёз, чем до глупости. А ты, как я посмотрю, решила продолжить своё министерское крылышко под видом профессиональной деятельности? — прищурился он, голос тёк, как яд. — Или ты просто соскучилась по старым стенам и решила снова блеснуть здесь своей напускной важностью? — Тебе бы лучше смотреть за своими слизеринцами, Северус, — прошипела она, — потому что пока ты здесь раздаёшь едкие комментарии, твои подопечные едва не подожгли кабинет трансфигурации. — Они хотя бы проявляют инициативу, в отличие от некоторых, кто прячется за красивыми речами и не обновлёнными чаропечатями, — он встал, его мантия всплеснула, как крыло ворона, — а теперь ещё и берётся за безопасность камня, будто это твой личный крест, а не ответственность всех. — Не все умеют делегировать хаос, Северус. Некоторые всё ещё пытаются его сдерживать, даже если это кажется невозможным, — она бросила это почти шёпотом, но в тоне звенела сталь. — Как всегда. Мессия в юбке, — язвительно усмехнулся он. — Жаль только, что для всех, кого ты «спасаешь», последствия обходятся слишком дорого. Християна резко шагнула ближе — в глазах огонь, губы дрожали от сдерживаемого крика: — Осторожно, Снейп. Ты пересекаешь ту границу, за которой даже ты можешь пожалеть. — Границы — не твой конёк, Брейдс. Ты их либо стираешь, либо строишь слишком поздно, — отрезал он, наклонившись ближе. — А ты всё ещё путаешь контроль с силой, и страх с уважением, — огрызнулась она, взглядом сверля его насквозь. Минерва, всё это время наблюдавшая за перепалкой с видом терпеливой матери, наконец подняла бровь и с лёгким покачиванием головы пробормотала: — Честное слово, вы звучите как пара упрямых первокурсников, спорящих из-за того, кто займет крайнее место за зельеварением. Помона фыркнула в чай. — Или кто съел последнюю лепёшку на кухне, — добавила она, глядя на них поверх очков. Всё началось с невинной фразы. — Забавно, — сказал профессор Флитвик с улыбкой, отпивая чай. — Помню, как Християна однажды спорила с профессором Снейпом на шестом курсе. Вы тогда едва ли не весь урок потратили на перекрёстные реплики. Она была так упряма. Смех прокатился по преподавательской. Минерва с тёплой улыбкой кивнула: — Её упрямство и сделало её выдающейся. Я до сих пор помню, как она отказывалась сдавать эссе, пока не перепишет его «по-человечески», потому что «первый вариант не отражал сути артефакта». Снейп резко выпрямился, отступая ровно на шаг, словно кто-то хлестнул его по щеке. — Невыносимая манера, — вдруг сухо бросил Северус. — Всё знать лучше, всех учить. Как будто вы, мисс Брейдс, пришли сюда не преподавать, а ставить себя выше коллег. Християна застыла. Смех за столом погас, как свеча. Минерва открыла рот, чтобы что-то сказать, но Християна уже медленно попятилась к выходу. — Простите, — произнесла она с ледяным спокойствием. — Кажется, я должна напомнить себе, почему я вообще согласилась вернуться в этот замок. Она вышла из преподавательской, не хлопнув дверью, но её уход эхом пронёсся по комнате. Все переглянулись. Только Северус стоял с тем же непроницаемым лицом, но его пальцы сжались в кулак. — Ты перегнул, — тихо сказала Минерва, когда двери за ней закрылись. — И ты это знаешь. Он не ответил. Просто встал и пошёл за ней. Християна шагала быстро, почти не касаясь ногами пола, будто сам замок отталкивал её, выталкивал из пространства, наполненного ядом. Мантия за ней всплескивалась чернильным водопадом, дыхание сбивалось, и только пульсация в висках звучала громче её собственных шагов. Но тишина не успела заговорить. Позади раздались резкие шаги. Знакомые. Невыносимо узнаваемые. — Християна! — голос был резкий, колючий, но за ним — дыхание, сбитое от спешки. — Подожди. Нам нужно поговорить. — Нам не о чем говорить! — бросила она через плечо, не останавливаясь. Он почти настиг её, схватил за руку — слишком резко, слишком привычно. Она дёрнулась, разворачиваясь стремительно, как хищник, и вырвала руку с такой силой, что его пальцы разжались. — Не трогай меня! — сорвалось с её губ. — Не смей. Северус застыл, будто удар пришёлся не по руке, а по лицу. Она дышала тяжело, почти срываясь на шёпот, но каждое слово было, как лезвие. — О чём, Северус? — прошипела она, подходя ближе, вперяя в него горящие глаза. — О чём мы должны говорить, а? О чём?! Что ты хочешь мне сказать? Он открыл рот, но она не дала ему ни секунды. — Сколько раз ты собираешься разбивать мне сердце, прежде чем насытишься? Сколько раз ты ещё уронишь в мою сторону своё отвратительное чувство превосходства, эту вечную язвительность, эту проклятую маску, за которой ты прячешь свою собственную трусость? Он молчал. Его губы сжались, но глаза — глаза застыли на ней, как у зверя, загнанного в угол. — Ты приходишь — чтобы причинить боль. Уходишь — чтобы оставить пустоту. Возвращаешься — чтобы сделать ещё больнее. Так чего ты хочешь от меня, Северус? Слова оборвались, словно захлебнулись в собственной горечи. Она стояла перед ним — разъярённая, сломленная, почти до дрожи настоящая. Слёзы не появлялись — в ней уже давно всё пересохло. Осталась только боль, напряжённая, как струна. — Я устала, — прошептала она. — Я устала тебя спасать, Северус. А ты каждый раз топчешь меня, будто я ничто. Она развернулась. Медленно. Но пальцы на её дрожащей руке всё ещё чувствовали тепло его прикосновения. Северус стоял, как вбитый в каменный пол штырь. В горле — пепел, на языке — пустота. Слова, которые так легко вылетали раньше, теперь застревали, беспомощно копошась у самых губ. Он хотел что-то сказать. Хотел бросить привычное: «Не драматизируй», — или, может быть, ядовитое: «Жертва из тебя, как всегда, превосходная». Но впервые за долгие годы все эти щиты, все острые реплики, что защищали его от мира, казались омерзительно мелкими. Потому что в её голосе больше не было просьбы. Не было надежды. Только рубец. Уже заживший, но всё ещё пульсирующий — как напоминание. — Я никогда… — начал он. Но остановился. Потому что ложь звучала бы отвратительно. А правду он не знал. Християна замерла у поворота, спиной к нему. Он знал этот изгиб, эту сдержанную позу — в ней всегда было столько силы. Слишком много для такой хрупкой, казалось бы, женщины. — Я не просила, чтобы ты меня спасал, — проговорила она в тишину. — Я просто хотела, чтобы ты не делал мне хуже. Это слишком много? Он сделал шаг. Один. Тихий. — Я не знаю, как не делать хуже, — выдохнул он наконец. — Мне кажется, всё, к чему я прикасаюсь, я... калечу. Християна обернулась. В глазах больше не было огня. Только бездна усталости и щемящего разочарования. — Тогда не прикасайся. Не будь рядом. Не открывай дверь, если не умеешь входить. Не возвращайся, если не готов остаться. Он кивнул. Маленький, почти незаметный жест, в котором было всё: признание, смирение, одиночество. — Я… не знаю, умею ли быть рядом, — прошептал он. — Но, кажется, больше не умею быть без тебя. Християна смотрела на него. И не говорила ничего. Потому что такие слова нельзя принять сразу. Нельзя простить одним взглядом. Она просто шагнула в темноту коридора. Без громких хлопков дверей. Без заклинаний. Без истерик. А он остался стоять. Один. Посреди тишины. И в первый раз за долгое время почувствовал, что тишина — куда страшнее любых криков.

***

Он нашёл её у окна на верхнем этаже, в галерее над библиотекой. Она стояла спиной, будто не слышала его шагов, но он знал, что она слышит. Всегда слышала. Всегда чувствовала. — Ты не должна была убегать. Это… — начал он, но она обернулась резко. — Что? Это глупо? Непрофессионально? — голос был дрожащим, но твёрдым. — Я пришла сюда не ради тебя, Северус. Не ради воспоминаний. Я пришла работать. Служить делу. А ты — ты до сих пор не можешь перестать быть тем самым мерзким юнцом, который тогда, в мою пятнадцатилетнюю глупую влюблённость, бросил мне в лицо, что я «не способна». Он отступил на полшага. Не от страха — от воспоминаний. — Это было давно. Ты тогда… — Была ребёнком. А ты — уже взрослым. И всё равно умудрился унизить. А теперь ты делаешь это снова, только не перед учениками, а перед коллегами. Он молчал. — Ты что, до сих пор ненавидишь меня за то, что я не сломалась тогда? — прошептала она. — Или за то, что я всё ещё стою перед тобой и не боюсь говорить тебе правду? Он шагнул ближе. В его голосе прозвучала сталь: — Нет. Я злюсь, потому что ты всегда приходишь туда, где больно. И никогда не уходишь до конца. — Потому что я спасатель, Северус! — выкрикнула она. — Потому что я не умею иначе! Но, чёрт возьми, это не значит, что ты можешь делать из меня мишень для своей отравленной горечи! И вот в этот момент — сорванная эмоцией, уставшая от тишины и недосказанности — она снова выдохнула: — Просто скажи мне, зачем ты продолжаешь меня разрывать? Или дай уйти. Навсегда. Северус смотрел на неё. И в нём снова что-то зашевелилось. Он не мог сказать ни слова. Потому что она — была права. Она не дождалась ответа. И, может быть, не хотела. В её глазах мелькнуло что-то такое, от чего у него на секунду перехватило дыхание — то ли страх, то ли отчаяние, то ли окончательное решение. Не проронив ни слова, она развернулась и почти бегом бросилась прочь, оставив его стоять посреди коридора. Подол её мантии мелькнул в конце поворота, как последнее слово, которое так и не было сказано. Ей хотелось спрятаться. Спрятаться от него, от себя, от вспыхнувшего на глазах яркого чувства, что жгло изнутри, от того, как предательски дрожали пальцы. Она свернула в сторону восточного крыла, где не было студентов, не было чужих взглядов — только её кабинет, её тишина и дверь, за которой можно было перевести дух и не быть сильной. Он вбежал за ней в кабинет, захлопнув за собой дверь. Голос всё ещё звучал в воздухе — срывающийся, раздражённый, как и прежде. Ссора началась ещё на собрании преподавателей, и, казалось, должна была закончиться за порогом. Но нет. Северус всегда знал, как задеть. Как вонзить иглу туда, где болит, — с хирургической точностью. — Ты не понимаешь, — бросил он. — Ты ведёшь себя, будто весь мир должен прогнуться под твои желания! Ты никогда не умеешь остановиться! Она молча стояла у окна. Он видел, как её плечи дрожат, как губы прикусаны до крови. Её глаза, когда она обернулась, были не просто уставшими — они были мёртвыми. Он вдруг понял: сейчас не будет обычного гнева, обычной перепалки. Сейчас будет нечто иное. — Ты хочешь знать, что я чувствую? — спросила она, голос сорвался в шёпот. — Я устала, Северус. Я устала спасать тебя. Устала зашивать дыры на твоей душе, пока ты разрываешь мои. Снова. И снова. И снова. Он хотел ответить, но она сделала шаг вперёд, её голос стал жёстким, резким, будто лезвие. — Мне всю жизнь говорили, что моя сила — это спасать. Я верила. Я старалась. Я спасала всех, кто не просил. Но ты... — она ударила себя в грудь, — ты уничтожаешь меня каждый раз, как только я приближаюсь. Ты называешь это честностью? Я называю это жестокостью. Он открыл рот, но замолчал. Никогда ещё она не говорила так. — Я не святая, — продолжила она. — И ты не герой. Но я, чёрт побери, была готова умереть за тебя, Северус. Я ставила тебя выше себя. Я зашивала твоё проклятое прошлое, пока сама не превратилась в руины. Но знаешь, что страшнее всего? Она приблизилась, стоя в двух шагах от него. Взгляд обжигал. — Я больше не хочу тебя спасать. Он вздрогнул. Это были не просто слова. Это был приговор. Молниеносно пронзивший их обоих. — Я хочу разорвать тебе сердце, — прошептала она, не отводя взгляда. — Так же, как ты разрывал моё. Чтобы ты, наконец, понял, что значит жить, когда тебя больше нет. Чтобы ты наконец стал человеком, а не тенью боли. Её голос сорвался. — Но я не сделаю этого. Не потому что ты этого не заслуживаешь. А потому что я больше не хочу тебя чувствовать. Она отвернулась. Медленно. Словно в этом жесте заключался финал всей войны между ними. — Иди, Северус. Пока я не передумала. Он не пошёл. Он не мог. Он только смотрел ей в спину, впервые не в силах сказать ни слова. Потому что она была права. И он знал: теперь всё изменилось.

***

— Он что сделал? — Християна, уже одетая в преподавательскую мантию и почти собравшаяся на утреннюю прогулку по замку, с приподнятой бровью уставилась на профессора Макгонагалл. Минерва поправила очки, на её лице читалась смесь лёгкой досады и недосказанного сочувствия. — Северус… хм… не может сегодня вести занятия, — сказала она как бы между прочим, — в его состояние вмешалась… алхимическая дестабилизация. По крайней мере, именно так он это назвал, когда Дамблдор нашёл его в кладовке с пустой бутылкой огневиски и философской речью о бренности жизни. Християна прижала пальцы к переносице. — Мерлин всемогущий. Он что, с похмелья? — Не просто с похмелья. Я бы сказала, на пике вселенской душевной боли, — заметила Минерва, многозначительно глядя поверх очков. — В любом случае, его первый урок с первокурсниками Гриффиндора и Пуффендуя через пятнадцать минут. Думаю, ты как никто умеешь разбираться с взрывоопасными смесями. Она вручила Християне расписание, взглядом не оставляя выбора. Та лишь вздохнула. — Только ради тебя. Християна открыла дверь в класс — перед ней, как на подбор, сидело три ряда первокурсников. Большинство грызло перья, кто-то явно ещё не проснулся, а в последнем ряду два рыжих гриффиндорца подозрительно прятали что-то под партой. — Итак, — начала она, плавно проходя вдоль стола Северуса, откуда всё ещё веяло его зельевой аурой, — профессор Снейп сегодня не сможет присутствовать. Вы проведёте урок со мной. Меня зовут профессор Брейдс. Я также читаю курс по магическим артефактам и защите от нестабильных заклинаний. На первом ряду девочка с широко раскрытыми глазами подняла руку. — Простите, профессор, а это правда, что вы раньше были дуэлянткой в Министерстве? Християна прищурилась и чуть усмехнулась. — Это правда. И если кто-то посмеет превратить котёл в фонтан бубльгумового зелья, как, к примеру, вы, мистер… — она повернулась к одному из рыжих близнецов, — ...Уизли, то я переведу вас в жабу и научу пить чай из блюдца. Класс разразился тихим шепотом и нервным хихиканьем. Фред (или, может, Джордж) с самым невинным видом развёл руками. — Профессор Брейдс, я клянусь, это был не я. Это Джордж! Я просто передавал ингредиент, который сам не добавлял! — Тогда, может, Джордж объяснит, почему у него на мантии отпечатки слизистой жабы и следы клубничного порошка? — Это мода, — не растерялся Джордж. — В этом году в Хогвартсе всё в стиле жабий шик, не так ли? Християна повернулась к классу, сдерживая смешок. — Знаете что, мистер Уизли? Похоже, сегодня мы приготовим самое скучное зелье в вашей жизни. Чтобы вы в полной мере ощутили... философский контраст с вашей творческой инициативой.

***

— Итак, — Християна прошлась взглядом по классу, — кто-нибудь может назвать три основных побочных эффекта неправильного добавления порошка из корня валерианы в зелье бодрствующего разума? Тишина. Равномерная, как хорошо отлаженное заклинание «Смути». В первом ряду кто-то неловко уронил перо. Сзади раздался сдавленный смешок. — Мистер Уизли. — Она не поворачивалась, даже не смотрела. Просто сказала. — Тот, что левее. Скажите нам, пожалуйста. — А если я правый? — немедленно отозвался Фред. Или Джордж. Увы, даже сама судьба не знала, кто из них кто. Християна медленно повернулась. — Тогда вы оба. Один назовёт побочные эффекты, второй — выпьет неудавшееся зелье. — О, но профессор, — выдохнул Джордж, — это же командная работа, мы всегда делаем всё вместе! — Замечательно, — усмехнулась она. — Тогда и галлюцинации будете описывать в дуэте. Надеюсь, вы оба знаете, как выглядит фламелев медведь-иллюзионист, потому что именно он будет за вами гоняться, если ошибётесь с пропорциями. У классовой доски заёрзали. Кто-то икнул. Маленький пуффендуец на третьем ряду нервно спрятал флакончик зелья под плащом. — Итак, — снова проговорила Християна, стуча указкой по столу. — Корень валерианы. Побочные эффекты? Фред потёр подбородок с видом учёного старца. — Эм... бессонница, галлюцинации... и... безудержное желание устроить рок-концерт на крыше библиотеки? — Почти, — сказала Християна, выдержав драматическую паузу. — Вместо концерта — судороги. Но вы были близки. Особенно если добавите мяту вместо корицы. — В следующий раз — мы будем с барабанами, — прошептал Джордж брату, переглянувшись. — Пусть профессор Макгонагалл сыграет на гитаре, раз уж она умеет обращаться с кошками. — Я слышала это, — сказала Християна, всё так же глядя в сторону другого угла класса. — И предупреждаю: за повторение — пятнадцать баллов с Гриффиндора. За креатив — плюс пять. За попытку — шоколадный лягушонок на выходе. — Вы лучше Снейпа, — выдохнула девочка из второго ряда. Християна усмехнулась, но быстро вернулась к делу. — Поверьте, он бы вас уже превратил в декоративную скамеечку. Я пока добрее. До обеда. Фред и Джордж посмотрели друг на друга и почти синхронно шепнули: — Надо срочно накормить профессора. И тут в кабинет влетела маленькая разноцветная сова с письмом от мадам Помфри. Християна, развернув конверт, прочитала: «Если кто-то из близнецов Уизли решит добавить в зелье бодрствующего разума ингредиенты из коробки с надписью "Только для похмелья" — отправляй их ко мне сразу. Я сегодня дежурная.» Она подняла взгляд на класс, где Фред (или Джордж?) уже наклонялся к банке с тем самым порошком. — Мистер Уизли, — сказала она сладким голосом. — Вы когда-нибудь работали в инфирмарии? — Эм… нет? — Отлично. Сегодня у вас первый день практики. Со шваброй и ведром. Ингредиенты вам заменит госпожа Помфри. А заодно, может быть, объяснит, как выглядит фламелев медведь-иллюзионист. — Честно? Уже боюсь… — Вот и чудесно. Страх — начало знания.