В тени чар и времени

Его дыхание оборвалось, сердце будто подпрыгнуло, и он резко открыл глаза. Увидел перед собой белоснежный потолок спальни, где он провёл ночь. Казалось бы, он должен быть в своей комнате, но туда он заходил крайне редко. Комната, что выделили ему в этом поместье, стала скорее декорацией — фактом, чем пространством, наполненным жизнью. Он почти не замечал её. Она существовала просто как часть дома, как тень за окном, как тихий звук шагов по коридору. А вот хозяйка… всё было иначе. Он всегда находился рядом с ней, его присутствие стало привычкой, почти незаметной, но глубоко укоренившейся. В этих стенах он был ничем и всем одновременно: ни хозяином, ни гостем — просто тенью, которой позволено наблюдать, дышать, чувствовать, но не вмешиваться. И в этот момент, лежа на простынях, он понял, как сильно привык к этой тишине, к этому странному, почти невидимому присутствию, которое теперь определяло его день за днём. Ему не нужно было особых указаний, чтобы понимать: его мир теперь сжался до этих стен, до её дыхания, до того ощущения, что он всегда рядом, но всегда на границе. За дни в окружении этих стен, он привык к мысли, что за пределами замка ему придётся привыкать к другому ритму жизни. К тому, что внимание возлюбленной будет распределяться не только на него, но и на всё это окружение, людей, что теперь обитали в этом доме, словно это была одна большая, странная семья. Каждый из них имел право на её заботу, на её время, на её взгляд, и Северус постепенно смирялся с этим, хотя внутренне всё ещё сопротивлялся. Особенно его поразило открытие о Нарциссе Малфой и её сыне. Они жили здесь уже несколько лет, и, казалось, чувствовали себя как дома. Северус даже не подозревал об этом. Християна никогда не говорила ему, да он и не спрашивал — его любопытство было сдержанным, почти закрытым. Он мало что знал об этой женщине, которая была и его женой, и любовницей, и загадкой, и болью одновременно. Её жизнь всегда оставалась частью тени, в которой он жил, и чем больше он узнавал, тем глубже погружался в этот странный, чуждый, но одновременно притягательный мир. Он лежал, наблюдая за игрой света на стенах комнаты, и понимал: вся эта семья, всё это окружение, — теперь не просто фон. Они стали частью его новой реальности. И как бы он ни пытался сохранить привычную тень, ощущение, что он где-то на границе, не оставляло его. Он привык быть рядом, но теперь понял, что рядом — это не всегда значит быть единственным. Когда он собирался сюда, даже не задумывался, что задержится в этих стенах дольше недели. Всё казалось временным — приезд, разговоры, неловкие ужины, редкие взгляды Християны, которые будто бы скользили мимо. Но неделя прошла, потом вторая, и его присутствие стало чем-то само собой разумеющимся. Настолько, что он перестал замечать, как привычно засыпает в чужой спальне, как узнаёт шаги по коридору и на автомате находит взглядом тот самый камин в гостиной. По вечерам он нередко сидел там, слушая разговоры, иногда даже участвуя — нехотя, лениво, но всё же. Нарцисса могла часами рассуждать о политике чистокровных родов, о старых порядках, о детях, а рядом появлялась Маргарет. Леди Шузен — женщина сдержанная, почти непроницаемая. Северус долго воспринимал её как просто часть интерьера, строгую фигуру, что держится особняком, как и она его. Но однажды заметил, как она разговаривает с дочерью, с внуками… и что-то в нём дрогнуло. В её голосе была та мягкость, которую он давно не слышал. Она называла всех детей в доме «моими детками». Даже Драко — для неё был как внук. Все смеялись, поддакивали, и в этих смеющихся лицах вдруг чувствовалась подлинная семья — не та, что скована кровью, а та, что держится на тепле и привычке быть рядом. Християна однажды рассказала ему, что когда её родители были живы, Маргарет была её няней. Северус просто кивнул, не задавая лишних вопросов. Он запоминал каждую мелочь, как будто собирал мозаику — и чем дальше, тем сложнее было отличить холодные факты от живого чувства. Даже зная, что у Леди Шузен есть свой дом во Франции, а у Калеба Хука — собственное поместье, он всё равно видел: все тянулись именно сюда. Сюда, где теперь находилась Християна. Этот дом словно притягивал к себе людей, запахи, судьбы. Он был центром, а она — его тихим сердцем. И чем дольше он оставался, тем яснее понимал: уйти отсюда будет куда труднее, чем он думал. Он не собирался никуда уходить. И даже не думал о том, что за стенами этого дома есть другой мир. Ему было достаточно просто быть рядом. Не говорить, не вмешиваться — просто ощущать её присутствие где-то поблизости. Впервые за долгие годы он чувствовал себя тем, кто имеет право остаться. Он никогда не любил быть эгоистом. Но с ней это желание становилось почти физическим — притягательным, как огонь. Хотелось, чтобы она принадлежала ему целиком, без остатка, чтобы каждый её взгляд, каждое движение принадлежали только ему. Но он был уже взрослым, слишком взрослым, чтобы поддаваться этим порывам. Он понимал: это невозможно. Нельзя требовать, чтобы она всё бросала и появлялась по его зову. Иногда бывали дни, когда Християна исчезала. Просто не было её в поместье — ни шагов в коридоре, ни голоса, ни тихого скрипа двери по утрам. Тогда он хмурился, начинал спрашивать, где она, но каждый ответ сводился к пожатию плеч и короткому: «Она не сказала». Здесь так было принято — не расспрашивать, не лезть в чужие дела. И всё же он пытался, хотя бы из упрямства, из беспокойства, из того странного чувства, что она уходит всё дальше. Иногда кто-то обронил, что Християна у Фламеня. Сначала это прозвучало как нечто бытовое — просто имя. Он не придал значения. Сам ведь сотрудничал с Фламенем, перенимал его опыт, уважал как мастера. Но потом, когда она вскользь упомянула, что у него проходили курсы, что они «хорошие друзья», Северус ощутил лёгкое, неприятное жжение под рёбрами. Не ревность, нет… просто что-то, что заставило его напрячься и молча кивнуть. Он принял это как данность, как всё остальное в этой странной жизни. Но где-то глубоко внутри понимал — если бы мог, он бы не позволил ей уходить туда. Не позволил бы никому другому быть для неё тем, кем хотел стать сам. Иногда ему самому казалось смешным, что он вообще способен ревновать к взрослому мужчине, которому перевалило за триста. Николас Фламель — древний, мудрый, почти легендарный — и ревность к нему выглядела бы нелепо. Но дело было не в этом. Не в Фламеле. Просто хотелось понять, куда она уходит, чем живёт, когда исчезает на целые дни. Что за дела у неё там, в которых нет места даже слову «объясни». Он пробовал спрашивать — спокойно, без нажима, просто из желания знать. Но каждый раз получал тот же ответ: тишину, лёгкий вздох и небрежное «я была у Николаса». Всё. Этого должно было быть достаточно. И, наверное, для неё было. Для него — нет. Он принимал молча, как принимает человек, который давно понял, что доверие — это не вопрос слов, а ожидания. И всё же теперь, глядя, как она спит, он невольно улыбнулся. Эта тишина, этот утренний полумрак, её дыхание — всё в нём оттаивало. Она зевнула, сонно уткнулась щекой в подушку, и он вдруг ощутил странное спокойствие. Вот это — их время. Не днём, не за разговорами, не среди гостей. А ночью и ранним утром, когда весь дом молчит, когда никто не зовёт и не ждёт. Только они. В эти часы он чувствовал, что всё остальное не имеет значения. Ни её тайны, ни старые знакомые, ни Фламель, ни прошлое, от которого они оба пытались уйти. Был только этот миг — тёплый, живой, такой хрупкий, что хотелось дышать тише, чтобы не спугнуть. Он лежал недвижимо, впиваясь взглядом в её лицо. Утренний свет, пробиваясь сквозь щели штор, облапошивал её плечи, скользил по телу наглыми, жадными бликами. Она спала, и на её губах играла тень улыбки, от которой сводило живот. С каждым её вдохом грудь поднималась и опадала — ненароком, но до одури маняще. Он ловил этот ритм, и его собственное дыхание сбивалось, подстраиваясь под неё. Несколько прядей вырвались из беспорядка на подушке и прилипли к ключице. Настырные. Он знал, как они пахнут. Знакомый, тёплый запах её кожи сводил с ума — не духи, а что-то глубже, домашнее, своё. Где-то под рёбрами сосало: не просто хотел её, а привык, как к наркотику. Без этого присутствия — уже не жизнь. Взгляд его, тяжёлый и пристальный, пополз вниз по линии плеча, увяз в изгибе спины, уходящем под одеяло. Вся она была тут, в паре сантиметров от него, но спрятана. Эта спрятанность бесила и возбуждала одновременно, куда сильнее, чем если бы она лежала голая. Его пальцы сами собой сжались в кулаки, тело напряглось в немом требовании. Он затаил дыхание, боясь спугнуть этот миг. Весь мир сжался до этой комнаты, до этого воздуха, пропахшего ею. Никаких слов, никаких обещаний на потом. Только её дыхание, предательский свет и эта гнетущая, густая тишина, в которой слышен был стук его собственного сердца — громкий, навязчивый, полный немого животного желания. Тихий азарт пульсировал в висках, требуя действия. Его рука, тяжелая и теплая, медленно, сантиметр за сантиметром, двинулась по простыне, пока кончики пальцев не коснулись разметавшихся волос у нее на подушке. Шелковые и прохладные. Он запустил пальцы в эту гущу, ощущая, как под ней бьется тонкий пульс на ее виске. Его дыхание стало глубже. Большая ладонь легла на ее обнаженное плечо, замерла, впитывая тепло. Кожа под его рукой была невероятно гладкой, живой. Он почувствовал, как по его собственному телу разлилась волна жара. Медленно, почти невесомо, он начал водить рукой вниз, по едва уловимой кривой ее бока, сквозь тонкую ткань сорочки. Она во сне шевельнулась, издала тихий, сонный звук где-то между вздохом и стоном. Его сердце замерло, а затем забилось с удвоенной силой. Но она не проснулась. Ободренный, он позволил своей руке стать смелее. Его пальцы обрисовали линию ее бедра под одеялом, затем вернулись, чтобы притянуть ее к себе чуть ближе. Она поддалась, ее спина прижалась к его груди, ее мягкие ягодицы уперлись в его напрягшуюся плоть. От этого контакта в нем все сжалось в тугой, болезненный узел желания. Он склонил голову, и его губы коснулись ее обнаженной шеи у края сорочки. Сначала просто прикосновение. Затем — горячее, влажное дыхание. Он чувствовал, как бьется ее кровь так близко к поверхности. Его язык провел по солоноватой коже, и он услышал, как ее дыхание сбилось. Она все еще спала, но ее тело начинало отвечать ему, жить своей собственной жизнью. Его рука скользнула с бедра на живот, ладонь легла плашмя на низ, почувствовала трепет мышц под тонкой тканью. Он прижался к ней всем телом, уже не скрывая своего возбуждения, позволяя ей чувствовать каждый его жесткий, требовательный изгиб. Он тихо, сипло прошептал ей в ухо ее имя и продолжил свою тихую, терпеливую игру, разжигая в ней огонь, пока она была беззащитна в его руках. Его рука, тяжелая и знающая, скользнула с ее живота ниже, ладонь плашмя легла на внутреннюю поверхность бедра. Кожа там была самой нежной, самой горячей. Он чувствовал, как под его прикосновением мышцы напряглись, а затем сдались, позволив бедрам разомкнуться в сонной покорности. — Северус… — ее голос был хриплым от сна, больше инстинктивным стоном, чем протестом. — Тш-ш-ш, — его собственный голос прозвучал низко прямо у самого ее уха. Его губы снова нашли ее шею, теперь уже целуя и слегка покусывая ту чувствительную точку, что сводила ее с ума. — Никуда ты не опоздаешь. У нас… много времени. Последнее слово он произнес с таким томным обещанием, что по ее телу пробежала мелкая дрожь. Его пальцы, тем временем, не прекращали своего медленного, гипнотического пути. Они гладили, едва касаясь, едва задевая самый центр ее нарастающего возбуждения сквозь влажную от пота ткань сорочки. Она бессознательно выгнулась, прижимаясь к нему задом, и он ответил ей глухим, одобрительным стоном. — Видишь? — прошептал он, и его палец наконец предательски надавил точно в цель, вызвав у нее резкий, подавленный вскрик. — Твое тело уже проснулось без меня. Это непорядок. Он отстранился на мгновение, и она почувствовала холодок пустоты, но лишь для того, чтобы сильная рука задрала сорочку, обнажив ее до пояса. Утренний воздух коснулся горячей кожи, и тут же его ладонь вернулась, на этот раз без преград, грубая и требовательная. Он зачерпнул ее влагу, размазал ее, его движения были уже не нежными, а властными, устанавливающими свой ритм. — Я… мы… — она пыталась мыслить сквозь туман наслаждения, но он заглушил ее ропот новым поцелуем, глубоким и захватывающим дух. — Молчи, — приказал он, и его палец вошел в нее — не один, а сразу два, наполняя, заставляя ее вздохнуть на всей груди. Ее ногти впились в простыни. — Просто чувствуй. Его пальцы двигались внутри нее с мерным, неумолимым напором, большой палец при этом описывал на ее клиторе маленькие, сводящие с ума круги. Он наблюдал, как ее лицо искажается гримасой наслаждения, как глаза закатываются, как губы приоткрыты в беззвучном стоне. Он знал ее тело, как знал формулы сложнейших зелий — каждую точку, каждый отклик. Его большой палец, шероховатый подушечкой, стимулировал ее клитор, не гладил, а водил — медленно, с нажимом, описывая твердые, точные круги по часовой стрелке. Каждое движение его пальца отзывалось в ее теле новой волной дрожи, судорожной и неконтролируемой. Ее бедра непроизвольно вздрагивали, пытаясь прижаться к его руке сильнее, глубже, а он лишь усиливал давление, заставляя ее стонать, задыхаться. — Вот так… — прошептал он, наблюдая, как ее лицо искажается гримасой чистого наслаждения, как глаза закатываются, теряя фокус, как губы, приоткрытые в беззвучном стоне, наконец издают хриплый стон. И прежде чем первая судорога успела отступить, пока ее лоно еще судорожно сжималось в пустоте, он раздвинул ее бедра шире и приник к ней сзади. Одним мощным, но сдержанным толчком вошёл — до конца, заставив её вскрикнуть не от боли, а от шока заполнения. Внутри она была обжигающе горячей, влажной и все еще пульсирующей. Её мышцы сомкнулись на нём, словно не желая отпускать, и он почувствовал каждое крошечное, остаточное сокращение — то, как она всё ещё живёт этим оргазмом. Он замер, тяжело дыша, уткнувшись лбом в её плечо. Тело под ним всё ещё дрожало, а внутри она пульсировала, живая, тянущая его обратно. Его голос сорвался низко, глухо, будто приказ сквозь сдержанное дыхание: — Не смей останавливаться… Ты думаешь, всё? Нет. Мы ещё не закончили. Он двинулся — медленно, с точным, уверенным ритмом. Каждое движение — как намеренный удар, как напоминание, кому принадлежит этот миг. Его ладони скользнули ниже, сжали её бёдра, задавая темп, не позволяя ей уйти. — Дыши, — прошептал он у самого уха. — Но не отпускай. Ещё… вот так. Он двигался глубже, ровнее, будто вытягивая из неё остатки сил, и с каждой секундой она снова тонула в нём. Её дыхание сбивалось, стоны ломались на полуслове, а он только сильнее прижимал её к себе, не давая ни отдохнуть, ни вырваться. — Дойди со мной, — его голос был хриплым, неровным, словно он с трудом держал себя в руках. — До конца. Он не давал ей опомниться и осмыслить его слова, как резко вышел из сладкого плена, вызвал сто недовольства. Его руки скользнули с ее бедер на талию, резко перевернув ее на спину. На мгновение она увидела его лицо над собой — глаза, черные как смоль, пылали одержимостью, на лбу блестели капли пота. Прежде чем она успела что-то сказать, он снова вошел в нее, и на этот раз это было глубже, заставляя ее спину выгнуться от внезапного, почти болезненного наслаждения. — Смотри на меня, — прохрипел он, и его низкий голос вибрировал в переполненной воздухом комнате. Ее глаза, затуманенные страстью, встретились с его взглядом. Он начал двигаться снова, но теперь его движения были другими — не просто тазом, а всем телом, каждый толчок был точным и сокрушительным. Он одной рукой прижал ее запястье к изголовью, сплетя их пальцы. Другой рукой он отклонил ее голову назад, обнажая горло для своих жадных губ и зубов. Она чувствовала каждый его мускул, каждое напряжение его тела, вжимающего ее в матрас. Свет падал на их сплетенные тела, выхватывая из полумрака блеск кожи, игру мышц на его спине, ее ноги, обвившие его талию. Звуки их дыхания, хриплого и прерывистого, смешивались с приглушенными стонами и влажным шумом их соединения. Он вел ее к краю с безжалостной настойчивости, его бедра выбивали первобытный ритм, от которого дрожала кровать. — Я… не могу… — простонала она, ее пальцы сжимая его плечи, пытаясь найти опору в этом водовороте. — Можешь, — его ответ был неумолим, и он ускорился, меняя угол, чтобы каждый раз задевать ту самую точку внутри нее, от которой у нее темнело в глазах. — Кончи для меня. Сейчас. Его приказ, ее собственное тело, его неумолимое движение — все это слилось в один миг. Ее крик, сорвавшийся с губ, был оглушительным в утренней тишине. Он почувствовал, как ее внутренности сжались вокруг него в серии мощных, выжимающих спазмов, и это стало его последним толчком, его собственным стоном, его именем на ее устах, пока волна удовольствия не накрыла их обоих, оставив лишь тяжелое дыхание и дрожь в натруженных мышцах. Когда последние судороги оргазма еще пульсировали в ее теле, он не позволил ей отстраниться. Наоборот, его тело, все еще тяжелое и влажное, прижало ее к матрасу еще сильнее. Его рука, скользнувшая из ее волос, придержала ее подбородок, не оставляя шанса уклониться. Его губы нашли ее с безжалостной, животной жадностью. Это был не поцелуй утешения, не ласковый знак. Это был захват. Требование. Его язык вторгся в ее рот с той же властной силой, с какой его член только что заполнял ее, — безраздельно, без остатка. Сначала она попыталась отдышаться, ее легкие горели, а сердце колотилось как бешеное. Но он не давал ей ни секунды передышки. Его поцелуй был глубоким, безвоздушным пространством, лишающим ее воли. Она слабо забилась, пытаясь отвоевать глоток кислорода, но он лишь глубже вошел в нее, его пальцы впились в ее кожу, удерживая на месте. Темнота за ее закрытыми веками поплыла, закружилась. Ее тело, еще чувствительное до боли после оргазма, начало дрожать — сначала мелкой, едва заметной дрожью, потом сильнее, судорожно. Нехватка воздуха смешалась с новым, острым возбуждением от этой абсолютной власти. Он требовал всего — ее дыхания, ее сбитого ритма сердца, ее помутневшего сознания. И когда ей показалось, что она вот-вот потеряет сознание от этого сладкого удушья, он наконец оторвался. Глоток воздуха, ворвавшийся в ее легкие, был подобен взрыву. Она задыхалась, ее грудь вздымалась, а он смотрел на нее с темным, торжествующим огнем во взгляде, его собственное дыхание было тяжелым и прерывистым. — Весь день, — прошептал он хрипло, его губы снова коснулись ее влажных, запекшихся губ, но теперь уже почти нежно, — я буду вспоминать этот вкус. Твой вкус. Смешанный со мной. Он приподнялся на локте, всё ещё находясь внутри неё, и его взгляд, тяжёлый и пристальный, утонул в её зрачках. Её зелёные глаза, обычно яркие и ясные, сейчас были затемнены страстью и затянуты влажным туманом недавнего пика. Его правая рука всё ещё сжимала её левую — пальцы были переплетены так крепко, что казалось, срослись. И в этот миг на их запястьях, в месте соприкосновения кожи, проступило лёгкое мерцание. Замысловатые линии рун, нанесённые магией в знак вечной связи, отозвались на их соединение. Тонкий золотистый свет заструился под кожей, пульсируя в такт ускоряющемуся ритму его толчков и её ответных судорожных сжатий. Каждый её внутренний спазм, каждое сокращение мышц, обхватывающих его член, заставляло руны вспыхивать ярче, отбрасывая призрачные блики на её разгорячённое лицо. Это была не просто магия; это была сама их плоть, говорящая на одном языке, их души, сплетающиеся воедино в золотистом сиянии. Это мерцание, этот тихий свет рун свел его с ума окончательно. В нем проснулась не просто страсть, а какая-то древняя, первобытная жадность, желание что-то изменить. Его движения, до этого сдерживаемые, стали резче, глубже, почти яростными. Он высвободил ее руку, и его ладони впились в ее бедра, приподнимая ее таз, чтобы проникать еще дальше, еще неумолимее. — Северус… — его имя на ее устах было уже не стоном, а молитвой, отчаянной и прерывистой. Он наклонился, его губы обжигали ее кожу — плечо, ключицу, снова губы, заглушая ее крики поцелуями, которые были столь же властными, как и его тело. Золотистое сияние от их рук разливалось по комнате, пульсируя в такт их бешеному ритму, делая каждый толчок, каждый вздох частью какого-то древнего ритуала. Он чувствовал, как в ней все снова закручивается в тугой, болезненно-сладкий узел. Ее ногти впились в его спину, ее бедра встретили его яростный ритм с такой же дикой силой. Ее внутренние мышцы сжимались вокруг него судорожно, предвещая финал. — Со мной! — проревел он, и это был уже не приказ, а признание, крик обнаженной души. Их кульминация настигла их одновременно, сметая все на своем пути. Ее тело взорвалось изнутри, ее крик слился с его хриплым стоном. Руны вспыхнули ослепительно-золотым светом, озарив их сцепившиеся фигуры, а затем так же резко погасли. Он рухнул на нее, его тяжелое тело пригвождая ее к кровати, их дыхание сплелось в один прерывистый, хриплый ритм. Влажное тепло разливалось между ними, а по ее щеке катилась единственная соленая капля — его или ее, они уже не могли различить. В комнате воцарилась тишина, густая и звенящая, нарушаемая лишь тяжелым дыханием и отдающимся в ушах бешеным стуком двух сердец, которые, казалось, бились в унисон с пульсацией угасших рун.

***

Тишина после бури всегда была особенной. Гулкий звон в ушах, тяжесть его тела на ней, влажная кожа, липкая от пота… и медленно отступающая волна чистого, животного блаженства. Християна лежала, глядя в потолок, позволяя пальцам бессознательно водить по его влажной спине. В груди сладко ныло, а между бедер пульсировало приятной, разлитой тяжестью. Именно в эти моменты, когда ее тело и разум были максимально беззащитны, к ней пробиралась холодная, неумолимая мысль. Как глоток ледяного воздуха в прогретой солнцем комнате. Скоро ей нужно уезжать. Мысль была простой и безрадостной. Деловая поездка в Министерство. Всего на несколько часов. Но сейчас, чувствуя его вес, его медленное, выравнивающееся дыхание, эти несколько часов казались вечностью. Ей хотелось приказать времени остановиться, закричать, что она не поедет, что все эти встречи, ее поиски, светские ужины — ничто по сравнению с теплом этой постели, с запахом его кожи, смешанным с дымом камина и терпкими нотами зелий, что всегда витали на нем. Он почувствовал, как напряжение вернулось в ее тело. Он не сказал ни слова, лишь тяжело перекатился на бок, освободив ее, но его рука легла на ее живот, властная и успокаивающая одновременно. — Я знаю, — только и произнес он хрипло, его голос был глухим от усталости и недавней страсти. Она повернула голову, встретившись с его взглядом. В этих черных, бездонных глазах она прочла то же самое — понимание, досаду и ту самую, знакомую до боли, решимость. Их мир был хрупок. Его лаборатория, ее обязанности и прошлое — двумя полюсами, между которыми они балансировали. Через полчаса они молча двигались по спальне, направляясь в гардеробную. Тишина между ними была не неловкой, а насыщенной, густой от невысказанных мыслей и недавней близости. Християна, уже в нижнем белье, подошла к большому шкафу из темного дерева. Она на мгновение задержалась, прежде чем достать оттуда аккуратно сложенную мужскую рубашку из тонкой темно-серой шерсти и протянуть ее Северусу. Он взял ее, и его пальцы скользнули по ткани. Взгляд его стал пристальным, анализирующим. Рубашка была явно не новой, крой выдавал почтенный возраст, а тонкий, едва уловимый аромат лаванды и старого пергамента, впитавшийся в ткань, был ему незнаком. — Откуда? — его голос прозвучал низко, нарушая тишину комнаты. — Неужели это реликвии Регулуса? Или, прости господи, Джаспера? Християна покачала головой, отвернувшись к своему платью, висевшему на дверце шкафа. Голос ее прозвучал приглушенно: — Нет. Это… это вещи моего отца. Она сделала паузу, ощущая тяжесть его взгляда на своей спине. — Вообще, эти покои… раньше были покоями моих родителей. Мы с Николасом… — она запнулась, переводя дух, и невольно подняла на него глаза, будто ища силы в их темной глубине. — Мы изучаем все возможные варианты. Все версии того, как и почему они погибли род. Мы уже проверили несколько мест, но… пока безуспешно. И получается, сегодня мне предстоит посетить одно из таких мест. Северус замер, прекращая застегивать рубашку. Его пальцы сжали ткань. Предложение, которое он собирался сделать, было для него неестественным, вырванным из самых потаенных глубин его существа, где жила тревога за нее. — Я пойду с тобой, — произнес он тихо, но твердо. Девушка снова покачала головой, и в ее глазах мелькнула смесь благодарности и непоколебимой решимости. — Нет. Не сегодня. Сегодня… мне еще нужно в министерство к Регулусу. Но… в другой раз. Обещаю. Он смотрел на нее еще несколько секунд, изучая каждую черту ее лица, ищущую малейшую тень сомнения. Не найдя ее, он медленно кивнул, его пальцы снова принялись за пуговицы. — Хорошо. В другой раз. И в этой короткой фразе прозвучало не просто согласие, а обет. Он продолжил собираться, и тишина в гардеробной снова сгустилась, но теперь она была наполнена новым, тревожным знанием — их хрупкий мир простирался гораздо дальше стен поместья, в темные лабиринты прошлого, которое не желало отпускать. Воздух в гардеробной был густым и теплым, напоенным запахом цветущих лип из парка. Северус, стоя у комода, отложил в сторону тяжелый шерстяной плащ — лето в поместье делало его ненужным. Вместо этого он взял тонкий темный жакет, его пальцы механически проверяли внутренние карманы на предмет чужих вещей. — Какое именно место после министерства ты хочешь посетить? — его голос прозвучал приглушенно, но Християна уловила в нем стальную нотку. Она, застегивая легкое летнее платье, ответила, глядя на его отражение в зеркале: — Старая мастерская на Диагон-аллее. Николас нашел новые записи в дневниках. Он резко обернулся, и складки тонкой ткани на его плечах напряглись. — Диагон-аллея? Летом она кишит как паломниками, так и отбросами волшебного мира. Идеальное место, чтобы затеряться… или устроить засаду для тех, кто задает не те вопросы. — Я не собираюсь устраивать допросы посреди толпы, — парировала она, поправляя серебряную цепочку на запястье. — Только осмотр. И у меня есть это. Отцовская работа, да и я доработала чары на артефакте. Они должны предупредить, если почует неладное. Северус стремительно сократил расстояние между ними. Его пальцы обхватили ее руку выше заветной цепочки, а взгляд стал тяжелым и неумолимым. — Слушай меня внимательно, — прошипел он, и в его глазах горел тот самый огонь, что зажигался перед самыми рискованными зельями. — Если этот браслет хоть дрогнет, ты немедленно уходишь. Не геройствуешь. Не ищешь оправданий. Ты возвращаешься. Сюда. Понятно? В доме внизу послышался смех — звонкий, беззаботный. Нарцисса, должно быть, рассказывала одну из своих светских историй, а Драко и Гарри, забыв о вражде, играли в волшебные шахматы в саду. Этот фон обыденной жизни делал его слова еще более острыми и безжалостными. Она кивнула, чувствуя, как под его пальцами учащенно бьется пульс. — Понятно. Он отпустил ее руку, его прикосновение сменилось легкой прохладой. — Я буду здесь, — он кивнул в сторону окна, за которым слышались голоса. — И если ты задержишься хоть на минуту дольше оговоренного срока… — Он не договорил, но в его взгляде она прочла обещание самого страшного, тихого и методичного гнева. — Не заставляй меня объяснять этой ватаге анимагов, почему мне пришлось превратить Диагон-аллею в выжженную пустошь. Он давно перестал задавать вопросы. В этом доме всё приходило само — ответы, догадки, понимание. Иногда — через жест, иногда — через молчание. Сегодня утром он получил больше, чем ожидал. Когда Християна позволила ему взять вещи её отца, когда сама принесла их, аккуратно, словно боялась нарушить память, он понял: она действительно впустила его. Не как гостя, не как случайного спутника — а как часть своего мира. Пусть крошечную, но значимую. И всё же мысль о том, что она поедет в Диагон-аллею, не отпускала. Он знал, насколько это место непредсказуемо, особенно сейчас. Опасное, гулкое, переплетённое чужими интересами. Но она только улыбнулась и спокойно сказала, что едет не одна — с ней будут Николас и Регулус. Он хотел возразить, но промолчал. Доверие — странная вещь. Иногда оно даётся труднее, чем прощение. Он провожал её взглядом до камина, где пламя уже разгорало изумрудом. Она повернулась, коротко кивнула, и в тот миг он ощутил, как будто от него оторвали часть дыхания. Мгновение — и всё стихло. Поместье снова стало тихим. Комната, где только что звучал её голос, постепенно погружалась в полумрак, озарённый серыми лучами рассвета. Он остался стоять, пока огонь не угас, и лишь потом двинулся — привычно, не спеша, по пустым коридорам. Здесь все просыпались рано, но Северус не искал встреч. Он избегал людских голосов, суеты, лёгких разговоров за завтраком. Утро было временем для него — и для тишины. Он спустился в лабораторию, где уже давно обустроил себе убежище. Християна выделила ему отдельный кабинет, свой старый, как она сказала. Он не стал возражать, хотя сразу заметил, что это место хранит её дыхание. На столах — записи, обрывки заметок, схемы артефактов, заметки об археологических находках. Всё лежало вперемешку, как будто она просто вышла на минуту. Он не трогал лишнего. Только откладывал её бумаги в сторону и занимался своими исследованиями — изучал древние трактаты, рукописи, старые письма её отца. Среди строчек, выцветших чернил и сухих теорий он искал не знания — смысл. И, может быть, способ понять её саму. Он слышал многое. Одни — шепотом, другие — между делом, за чаем в гостиной. Что-то ему рассказала Левианна, кое-что обронила сама Нарцисса. Всё — на уровне догадок, как будто никто до конца не хотел верить в то, что произошло. Годы назад в этом поместье случилось нечто странное. Тогда Християна ещё была ребёнком. Родители уехали ранним утром — никто не знал куда, и с тех пор их больше не видели. А уже к вечеру в дом вернулись не они, а их тела окутанные магическими путями, аккуратно уложенные на полу, как будто сама магия возвращала хозяев обратно, но уже без жизни. Джаспера говорил, его отец, Карлайл, рассказывал, что с этими делами было что-то не так. Их будто заколдовали. Не просто смерть — а замыкание, отрезание нитей. Никто не мог понять, что это за чары. Всё, что ни пробовали — не действовало. Ни одно заклинание не отзывалось. Ни одного следа живой магии вокруг. Только тишина. Тогда и решили: пусть останутся здесь, в гробнице на территории поместья. Каждый год, в день их гибели, семья собиралась, приносила цветы, оставляла свечи. Северус слышал об этом, но сам не вмешивался. Один раз, из любопытства, спустился туда — не открывал, не касался чар, просто стоял перед дверью, чувствуя ту холодную, плотную силу, что исходила изнутри. Что бы тогда ни произошло — оно было не завершено. И это ощущалось даже спустя годы. Он знал, что Християна тоже возвращается к этой теме всё чаще. С каждым годом её интерес к прошлому семьи только рос. Сначала — письма, потом поиски в архивах, потом странные разговоры с Николасом Фламелем. Они могли часами сидеть в его кабинете, заваленном книгами, тихо переговариваться о каких-то древних формулах, свитках, легендах. Северус наблюдал со стороны, как она возвращалась от него озадаченной. Он не вмешивался, но видел, как её глаза загораются — не тем привычным мягким светом, а острым, тревожным блеском, будто она стоит на грани открытия. И в этом блеске было что-то опасное. Он не знал, что именно они ищут. Никто не знал. Но чувствовал: это уже не просто воспоминание о родителях. Что-то гораздо глубже, старше, древнее проснулось в ней — и не отпускало и это его тревожило. Самое странное было то, что с Гарольдом они почти не общались. Пару коротких фраз — и всё. Мальчишка смотрел исподлобья, будто не решаясь, но и не желая подходить ближе. Северус видел это сразу: лёгкая настороженность, скрытая злость, взгляд, в котором детская обида перемешана со взрослым пониманием. Он уже тогда понял — этот ребёнок его не любит. И, пожалуй, даже презирает. Християна объяснила всё просто. Сказала, что Гарольд узнал — узнал о том, как когда-то Северус рассказал Тёмному Лорду о пророчестве Лили Поттер. Узнал — и сделал свои выводы. Для мальчика этого было достаточно, чтобы поставить клеймо на всю жизнь. Он считает, что Северус виноват в её смерти. Северус только молча покачал головой. «Боюсь, я ничего не смогу с этим сделать», — сказал он тогда спокойно, без оправданий, без попытки убедить. Християна лишь ответила: «Дай ему время. Он привыкнет. Я поговорю с ним». Он ждал. Не лез, не навязывался, не искал возможности понравиться. Просто был рядом, в том же доме, за теми же стенами, где воздух хранил слишком много теней. И, как ни странно, ему хватало этого. Иногда мимолётный взгляд, случайная встреча в коридоре — и этого уже было достаточно, чтобы он снова вспомнил: прошлое не уходит. Оно просто учится жить рядом, как и он сам.

***

Поездка в Министерство и Диагон-Алею вымотала её до изнеможения. Всё оказалось впустую — одни только старые архивы, переполненные пылью, и забытые книги, которые рассыпались от малейшего прикосновения. Воздух там стоял застоявшийся, будто сама магия давно покинула эти места. Они нашли лишь старое помещение, запечатанное давным-давно её отцом. На вид — ничего особенного. Просто комната, где когда-то стояли столы, пробирки, алхимические приборы. Но, судя по всему, это была их с дедом лаборатория — тайная, укрытая чарами, чтобы никто посторонний не узнал. Когда они спустились вниз, тишина гудела в ушах. — Пусто, — тихо сказала Християна, обводя взглядом голые стены. — Даже следа. Ни заклинаний, ни записей. Только пыль и гул. Регулус выпрямился, проводя рукой по шероховатому камню. — Иногда пустота — это не конец, — заметил он, бросив на неё короткий взгляд. — Иногда она хранит больше ответов, чем то, что заполнено. Она усмехнулась, устало, почти беззвучно. — Красиво сказал, Регулус. Только мне уже надоело искать. Сколько лет прошло — нигде ни намёка. Никакого следа, даже шороха. Всё, как будто стерто. Николас поднял голову от своих заметок. Его глаза, светлые и мудрые, смотрели на неё с тем особым спокойствием, которым он умел обезоруживать. — Иногда истина не в том, что мы найдём, а в том, что поймём, — произнёс он. — И если не удастся узнать правду о твоих родителях, мы хотя бы завершим другое. — Ты про крестражи, — коротко ответила она, глядя на него поверх плеча. — Именно, — кивнул Николас. — Волан-де-Морт оставил слишком глубокие следы, чтобы их можно было игнорировать. И если где-то в старых текстах есть хоть малейшая зацепка, мы её найдём. Регулус хмыкнул. — Ну уж если не мы, то кто. Мы с тобой, Християна, уже давно в этой игре по горло. Она покачала головой, вздохнув. — Я просто хочу, чтобы это закончилось. Хочу хотя бы один день прожить, не чувствуя этого пресса — прошлого, долга, проклятых секретов. Николас мягко коснулся её руки, коротко, почти отечески. — Закончится, — тихо сказал он. — Всё когда-нибудь заканчивается. Даже тьма. Она молчала. Только взглядом скользнула по ним обоим, словно проверяя — верит ли сама в эти слова. Пламя камина за их спинами отражалось в потускневших стеклянных сосудах. Всё вокруг выглядело мёртвым, застывшим, будто время здесь остановилось. И в этом холодном свете её лицо казалось ещё тоньше, бледнее, уставшее от поисков, от потерь, от самого ожидания. — Я поеду домой, — сказала она наконец. Голос её прозвучал глухо, но твёрдо. — Пора возвращаться. Регулус только кивнул. — Передай им от меня привет. И скажи, что всё у нас под контролем, даже если это ложь. Християна едва заметно улыбнулась. — Скажу. Она шагнула в изумрудное пламя камина. Огонь вспыхнул, закрутился, и в следующее мгновение её уже не было. Николас долго стоял, глядя в пепел. — Она всё ближе, — пробормотал он. — Ещё немного — и дверь откроется. Регулус молча посмотрел на него. — Главное, чтобы она успела понять, что в нее лучше не заходить.

***

Християна вернулась в поместье ближе к вечеру. В камине в её покоях догорал огонь, воздух был неподвижен, и тишина будто тянулась к ней, впитывая следы дороги. Она стояла посреди комнаты, не снимая плащ, долго смотрела на зеркальную гладь окна, где отражался сад в последних отсветах заката. Всё было спокойно — слишком спокойно. Она ожидала увидеть Северуса. Но спальня пустовала. Кабинет — тоже. Даже следа — ни его записей на столе, ни запаха зелий, которым обычно пропитаны его руки. Она прошла по коридору, не торопясь, в голове крутилось что-то рассеянное — мысли о поездке, о бесполезных книгах, о том, как странно она теперь устает. Наверное, он в гостиной, подумала она. Может, с Нарциссой или Калебом. Может, просто сидит у камина, как обычно, задумчиво глядя в огонь. Но когда она открыла дверь в гостиную, мир вокруг будто перевернулся. Воздух там был острым, как перед грозой. В центре комнаты — Северус и Эммет. Стояли почти вплотную, напряжение между ними звенело. Эммет — вспыхнувший, тяжело дышащий, с яростью в глазах. Северус — спокойный, выпрямленный, с тем холодным достоинством, которое раздражало сильнее любого крика. — Ты не имеешь права так говорить! — бросил Эммет, голос срывался. — Ты не знаешь её, не знаешь, через что она прошла! Мы с Християной с детства вместе, мы… — он запнулся, будто сам испугался сказанного. — Мы многое пережили! Северус чуть склонил голову, и в его взгляде мелькнуло что-то почти жалеющее. — Право говорить? — повторил он, спокойно, почти лениво. — Забавно слышать это от человека, который всю жизнь ждёт, когда ему позволят быть кем-то. Эммет шагнул вперёд, плечи дрожали, пальцы сжались в кулаки. — Не смей, — выдохнул он. — Не смей так говорить. Северус не шелохнулся. Только тон стал ещё ровнее, ледянее. — Осторожнее, — произнёс он, тихо, почти шепотом, от чего стало только страшнее. — Не делай того, о чём потом будешь жалеть. Християна стояла в дверях, застыв, будто невидимая сила не позволяла ей пошевелиться. Сердце стучало в горле. Она видела, как Эммет дрожит, как гнев буквально распирает его изнутри. — Ты даже не представляешь, что для неё значит быть рядом с тобой! — бросил он, почти выкрикнув. — Ты ей боль приносишь! Ты для неё — напоминание о том, что она потеряла! Северус медленно поднял взгляд, и в его глазах вспыхнул холодный блеск. — Возможно, — сказал он, — но, в отличие от тебя, я не притворяюсь, что люблю её бескорыстно. Воздух в комнате будто сжался. Эммет побледнел, шагнул ближе. Северус продолжал спокойно, глядя прямо в глаза: — Ты никогда не будешь на моём месте. И ты это знаешь. Фраза повисла в воздухе, как удар. На мгновение — тишина. Потом вспышка. Эммет резко замахнулся. Удар вышел хлёстким, отчаянным — с той силой, что копилась в нём годами. Кулак попал точно. Северус чуть качнулся, кровь выступила на губе, но он не ответил. Только выпрямился, медленно провёл пальцем по губе и посмотрел на алую каплю с каким-то непонятным, почти философским спокойствием. Эммет это только разозлило ещё больше. Он шагнул вперёд, почти вплотную, плечи дрожали, дыхание сбивалось. Он уже поднял руку, чтобы ударить снова, но Християна успела раньше. Она подскочила к нему, схватила его за запястье — так резко, что пальцы побелели. — Эммет, хватит! — выкрикнула она, голос сорвался. — Ты с ума сошёл?! Эммет рванул рукой, но не вырвался. В его глазах металась злость, боль, уязвлённое достоинство. — С ума? Да я — единственный, кто здесь в своём уме! — почти прорычал он. — Ты не видишь, с кем живёшь, Християна? Он — отброс! Он предатель, убийца! Да он… — он осёкся, голос стал глуже, резче. — Я бы на твоём месте подумал, кого выбираю в спутники, прежде чем класть рядом с собой. Она замерла. Секунду просто стояла, не дыша. Потом отпустила его руку — будто что-то в ней оборвалось. Щека пылала, хотя он не ударил. Только слова — но попали точнее любого удара. — Будь ты на моём месте, Эммет, — сказала тихо, глядя ему прямо в глаза, — ты бы уже давно сдох. Пауза. — Уйди. Я не хочу тебя видеть. Эти слова обрушились, как заклятие. Эммет отступил. Не сразу — будто не поверил, что она действительно это сказала. Что именно она. Его Християна. Он открыл рот, хотел что-то добавить — оправдаться, объяснить, но взгляд Северуса остановил его. Холодный, ровный, без единого слова. Эммет резко выдохнул, развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Християна осталась стоять посреди комнаты. Воздух казался густым, почти вязким. Дыхание сбивалось, ладони дрожали, будто всё тело ещё не успело осознать, что случилось. Северус не подошёл. Стоял чуть в стороне, спокоен снаружи, но с тем напряжением, что всегда выдавало его, когда он пытался удержать себя от лишнего слова. Он знал, что ей нужно время. Пространство. Молчание. Он знал, с какой нежностью Християна относилась к семье, особенно к тем, кто рос рядом с ней, кто был ей почти как брат. Эммет — не просто мальчик из прошлого. Это была часть её юности, её привязанности, того тихого, человеческого тепла, которое она всегда прятала за сдержанностью. И сейчас, глядя на неё, Северус понимал: всё это произошло не просто так. Где-то глубоко внутри он чувствовал вину. Он мог бы промолчать. Мог бы уйти. Мог бы не поддаться на провокацию. Но сегодня он был слишком устал, слишком раздражён, чтобы быть благоразумным. Он знал — сказал лишнее. Холод, который обычно помогал ему сохранять дистанцию, сегодня обернулся лезвием. Он нахмурился, чуть опустил голову, взгляд скользнул по её силуэту — тонкому, уставшему, но всё такому живому, такому человеческому. Хотелось подойти. Сказать хоть что-то. Но слова застревали, как будто любое из них могло только ухудшить. И вдруг в коридоре послышались лёгкие шаги. Несколько — разные, неровные. Через секунду дверь распахнулась. На пороге стояла Нарцисса — в домашнем платье, с собранными волосами, за ней Драко, выглядывающий из-за ее спины, и Калеб, рядом с которым, чуть позади, стоял Гарри. Все — удивлённые, настороженные, будто чувствовали, что здесь только что пронеслась буря. — Что происходит? — первым заговорил Калеб. Его взгляд скользнул по Северусу, по Християне, потом к дверям, ведущим в холл. — Мы только что столкнулись с Эмметом. Он чуть не сбил Нарциссу, вылетел как ошпаренный, даже не извинился. И сразу — вон, к воротам. Нарцисса сдержанно вздохнула, покачала головой. — Я его позвала, а он… будто не слышал. В комнате снова воцарилась тишина. Християна подняла взгляд на Калеба. В глазах — усталость, не злость. Как будто всё, что можно было сказать, уже сказано. — Ничего, — тихо ответила она. — Просто… недоразумение. Северус не двинулся, только слегка сжал губы. Она почувствовала его взгляд — острый, изучающий, будто он хотел убедиться, что она держится. Калеб нахмурился, сделал шаг ближе. — Недоразумение? Он выглядел так, будто сейчас кого-то убьёт. Християна прикрыла глаза, на секунду уткнулась ладонью в лоб. — Калеб, прошу. Не сейчас. Он хотел что-то сказать, но осёкся. Нарцисса перевела взгляд с Християны на Калеба, потом — на Северуса. Помолчала секунду и мягко, почти шёпотом, сказала: — Пойдём, Калеб. Пусть они сами разберутся. Он уже набрал воздух, будто хотел что-то добавить, но в тот же момент тишину разрезали быстрые шаги за его спиной. Резкие, решительные. Одиннадцатилетний мальчишка, хмурый, с горящими глазами и сжатыми кулаками. В нём не было той обычной застенчивости — только злость и решимость. Он прошёл мимо Нарциссы, будто не замечая никого, и остановился прямо перед Северусом. Воздух в комнате будто снова сгустился. — Это опять ты, — сказал он хрипло, едва удерживая голос. — Всё время ты. Где бы ты ни появился — всё рушится. Северус даже не шелохнулся. Смотрел на него сверху вниз, спокойно, но в его взгляде было что-то, что могло обжечь — холодное, бесстрастное, как зеркало. Гарри дышал неровно, кулаки дрожали. — Эммет ушёл из-за тебя! — выкрикнул он. — Он никогда бы так не поступил, если бы не ты! - Его голос сорвался. — Ты пришёл сюда и всё испортил! Всё! Християна едва заметно вздрогнула. Она подняла взгляд на сына — глаза мальчика метались, лицо напряжено, губы дрожали. Этот гнев был не только к Северусу. Это была боль — осознание, что кто-то, кого он считал своим, вдруг стал чужим. — Гарри… — тихо произнесла она, но он не дал ей договорить. — Ты защищаешь его? После всего? — голос звенел. — Ты правда думаешь, что он… — он замолчал, глядя на Северуса. — Он же… он даже не один из нас! Северус всё ещё стоял молча. Его тень падала на пол, вытягиваясь к Гарри, и казалось, что мальчик только сильнее от этого сжимается. — Гарри, — сказала Християна чуть громче, в голосе прорезалось то стальное, что он в ней всегда боялся. — Хватит. Он отпрянул, но не замолчал. — Нет! Пусть скажет! Пусть хоть раз объяснит, зачем он здесь! Почему все должны терпеть его, будто он… будто он… — голос дрогнул, и вместо слова вырвался глухой звук, похожий на рыдание. Християна подошла ближе, наклоняясь ближе к его лицу, посмотрела прямо ему в глаза. — Гарри, тебе стоит научиться молчать, — произнесла она устало, но твёрдо. — Потому что молчание спасает больше, чем правда. Сейчас — не время для выяснений. Мальчик смотрел на неё, не мигая. Глаза блестели — не от злости уже, а от слёз, которые он не хотел показывать. — Я ненавижу, когда ты так говоришь, — прошептал он. — Когда ты защищаешь его. Християна вздохнула, провела рукой по его щеке, но он отстранился. — Гарри… Он резко развернулся и вышел, громко стукнув дверью. Тишина вернулась мгновенно — плотная, давящая. Северус стоял всё там же, ни слова, ни движения. Только его взгляд остался на двери, через которую ушёл мальчик. — Он меня ненавидит, — сказал он наконец, спокойно, но с хрипотцой в голосе. — Он просто ребёнок, — ответила Християна, всё ещё глядя в пол. — А дети часто говорят то, что взрослые боятся сказать вслух. Она выпрямилась, прошла мимо него, чуть коснувшись его руки — неосознанно, почти машинально. — И всё же, Северус… ты должен понять, что иногда молчание — это не слабость. Это выбор. Он не ответил. Только тихо выдохнул, и этот звук был похож на что-то между смехом и сожалением. Християна прошла мимо Нарциссы и Калеба, чуть наклонив голову, словно извиняясь за всё, что они только что видели. Драко стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу, растерянный. Она посмотрела на него и тихо сказала: — Драко, иди за Гарри. Поговори с ним. Ему нужно не одному злиться, а выговориться. Ты — единственный, кого он сейчас послушает. Драко кивнул и почти сразу сорвался с места, бросившись следом за другом. Она повернулась к Калебу и Нарциссе. Глаза у неё покраснели, но голос был ровный. — С Эмметом всё будет нормально. Он… просто не выдержал. Ему нужно время. Мне тоже. Нарцисса едва заметно кивнула. Калеб хотел что-то добавить, но она мягко коснулась его руки, будто говоря — не сейчас. Они оба молча удалились, оставив в гостиной только Християну и Северуса. Она медленно повернулась к нему. Он не произнёс ни слова, только тихо последовал за ней. В покоях было темно, лишь в камине тлели последние угли. Она вошла первой, и как только шагнула через порог, ноги сами подкосились. Северус закрыл за ними дверь, тихо — щёлчок замка прозвучал, как последнее слово в длинном споре. Християна осела на пол, опершись ладонями о холодный паркет. Плечи затряслись — сначала тихо, потом сильнее. Всё, что она сдерживала весь день, прорвалось разом. Он стоял над ней, не зная, стоит ли подойти. Потом просто опустился рядом, не касаясь. Тишина между ними была почти осязаемой, только её дыхание — резкое, сбивчивое — заполняло пространство. — Християна, — произнёс он тихо, но она перебила, не поднимая головы. — Я знала, — сказала она глухо. — Я знала, что Эммет любит меня. Давно. Ещё тогда, когда мы были детьми. Она провела ладонью по лицу, словно хотела стереть и слёзы, и память. — Я думала, это пройдёт. А потом… потом пришлось стереть ему часть воспоминаний. Когда он оступился. Я не могла иначе. Он был одержим мной, Северус. Он не ел, не спал, не мог смотреть на других. Я должна была это прекратить. Он чуть наклонился вперёд, не дотрагиваясь, но взглядом — мягким, осторожным — будто поддержал. — Ты сделала то, что сочла нужным, — сказал он спокойно. — Нет. — Она покачала головой, упрямо, сквозь рыдания. — Я сделала глупость. Я думала, что избавлю его от боли, но теперь понимаю — только усугубила. Она подняла взгляд — в нём блестели слёзы, и что-то ещё, более тяжёлое. — Он связан со мной, как и все они. Чёртова магическая клятва. Она тянет их ко мне, даже когда они сами этого не хотят. Северус сжал губы, глядя в сторону, будто осмысливая. — И ты ненавидишь её, — тихо сказал он. — Я ненавижу всё это, — выдохнула она. — Себя. Его. Эти стены. Эту силу, которая всё ещё держит нас всех, как на цепи. Она провела рукой по груди, будто пыталась вырвать невидимую нить. — Я не хотела, чтобы он страдал. Но не могу и отпустить. Не могу, потому что всё это — моя вина. Он молча протянул руку, коснулся её плеча. Осторожно, как будто касался чего-то хрупкого. Она не отстранилась. Только всхлипнула, прижалась к его груди, и долго не говорила ничего. Он просто держал её, молча, чувствуя, как под его пальцами дрожит её тело, как тяжело она дышит. И впервые за долгое время не пытался ничего объяснить, ни себя, ни её. Потому что знал — никакие слова сейчас не нужны. Християна всхлипнула, будто с каждым вдохом пытаясь выдавить из себя воздух вместе со всем тем, что давило годами. — Как же я всё это ненавижу… — слова вырвались хрипло, неровно. — Эту чёртову магию, которая должна была быть моим благословением, оберегать, — она судорожно втянула воздух, — а вместо этого отобрала всё, что было во мне живого. Она подняла взгляд — мутный от слёз, беспомощный и злой одновременно. — Моих родителей, Пена, Карлайла… — дыхание сорвалось, — Мерлин, она чуть не забрала и Марию! Сколько ещё? Сколько жизней должно уйти, прежде чем эта магия насытится? Северус не двигался. Просто сидел рядом, позволив ей говорить, потому что понимал — если сейчас прервёт, если скажет хоть слово, она замолчит навсегда. — И каждый раз, — она выдохнула, задыхаясь, — каждый раз я борюсь с этой проклятой судьбой. С каждым кругом она только сильнее давит. Даже наша с тобой связь, — она сорвалась на смех, горький и рваный, — даже она родилась из этой чёртовой магии! Она уткнулась ладонями в лицо, плечи дрожали. — Как я ненавижу это чувство, Северус, ненавижу, что оно заставляло меня чувствовать. Всё. Это дерьмо, эту боль, этот жар, что выжигает изнутри, — всё это было не моим. Не настоящим. Он протянул руку, хотел коснуться, но не решился. Её голос был как лезвие — острый, дрожащий, и при этом живой. — Эти шрамы, — продолжила она, глухо, будто говорит не ему, а самой себе. — Они остались на теле, как наказание. За то, что я не смогла быть… правильной. — Она сжала кулаки, ногти впились в ладони. — Как я могла быть для тебя чем-то правильным, Севеверус? Мне было всего двенадцать. Двенадцать лет, когда всё началось! Она резко подняла взгляд, будто бросая вызов самой судьбе. — За что мне это наказание, скажи? За что? Северус вздохнул глубже — медленно, словно пытаясь удержать воздух внутри, чтобы не разрушить хрупкое равновесие, которое вот-вот могло наступить. Голос его прозвучал тихо, но твёрдо: — В этом нет твоей вины. Християна подняла на него взгляд, не сразу понимая, что он сказал. В её глазах ещё блестели слёзы, дыхание сбивалось, но в его лице — в этом спокойном, собранном лице — не было ни осуждения, ни холода. Он встретил её взгляд ровно, уверенно, как человек, который наконец нашёл нужные слова. — Нет вины, — повторил он. — Ни твоей, ни моей, ни магии. Судьба никого не наказывает, Християна. Она просто пишет наши истории. Мы можем их ненавидеть, но всё равно должны пройти. Он опустил глаза, будто раздумывая, и добавил: — Мы становимся теми, кем должны быть, только проходя через всё это. Да, больно. Да, похоже на кару. Но без этого — ты бы не стала собой. Она закрыла глаза. Слёзы вновь скользнули по щекам, но теперь — тихо, без судорог, без отчаяния. Просто освобождение. Он немного помолчал, потом тихо продолжил, уже глядя в огонь камина: — Я тоже многое сделал неправильно. — Голос стал ниже, хрипловатее. — Иногда думаю, что за свои ошибки я уже давно всё заслужил. Мне стыдно. И за то, как жил, и за то, чего не сделал, и за то, что причинил боль тем, кого хотел защитить. Он повернулся к ней, чуть ближе, серьёзен, без привычной защиты в голосе. — Но если нас чему-то и учит всё это, так только тому, что прошлое нельзя вычеркнуть. Можно лишь выбрать, как мы пойдём дальше. Он протянул руку, медленно, без резких движений, коснулся её плеча. — И я обещаю, — сказал он тихо, — теперь тебе не придётся проходить через это одной. Пауза. — Ни боль, ни сомнения, ни страх. Я буду рядом. До конца, каким бы он ни был. Християна долго не отвечала. Потом, не открывая глаз, просто положила свою ладонь поверх его — слабо, почти неощутимо, но так, будто этим движением она наконец позволила себе поверить. В камине треснуло полено, и пламя осветило их обоих — двоих, уставших, израненных, но всё ещё живых.