Что угодно

Вакс открывает крышку сундука холодными руками. В комнате Брайервудов тихо — только потрескивает в камине огонь. Что-то должно быть здесь, должно быть... что? Он даже не понимает, что ищет. Он только знает, что они — абсолютное зло, не нужно сомневаться, нужно лишь изобличить. Вещи леди Брайервуд пахнут фиалкой. Вакс с удивлением обнаруживает, что элегантный саквояж лорда пахнет будто ничем. Это странный запах-не-запах — как бездна другого мира, из которой нет выхода; он невесом, нереален, и все же он сильней фиалкового благоухания утонченных женских духов. Внезапно потусторонний аромат становится ярче — как ярче вспыхивает пламя в очаге. А потом огонь угасает, из камина тянется тонкая струйка дыма, и Вакс слышит над ухом воркующий, обманчиво ласковый голос: — О, какой славный птенчик. Ну здравствуй, дорогой. *** Наверное, надо что-то сказать. Он так и говорит: — Какая вы красивая пара! Даже удивительно, почему именно это первое пришло в голову — но что поделаешь, это на самом деле так. Прелестная леди Брайервуд сидит на кровати под балдахином, скрестив в лодыжках ноги; Вакс не видит лорда — тот за его спиной, но грозные очертания тени и сила сжатых на запястье пальцев впечатляют мужественной красотой. — Ты делаешь ему больно, Сайлас, любовь моя, — все с той же кошачьей улыбкой щебечет Делайла и смеживает дрожащие от смеха веки. — Не нужно быть таким грубым, правда? Этот птенчик еще может нам пригодиться. Вакс слышит за спиной смех и веселое фырканье — призрак дыхания. Как странно, думает он, что прежде дыхания было не ощутить. — Моя дорогая, мы ведь в гостях. Ты хочешь, чтобы мы сделали это — снова? — и, чуть приподняв за подбородок безвольную голову Вакса, он смотрит золотыми глазами в глаза и говорит с жестокой улыбкой: — Ну разве она не чудо? Чудо, думает Вакс. Как удивительно, что он еще может думать. Мысли плывут словно мимо его ума, и все же он слышит свой собственный голос в голове. Чудо: корсет на гибкой, чуть пышноватой по эльфийским меркам, но такой женственной талии; завитая прядь густых тяжелых волос; высокая, волнующе прекрасная грудь, вздымающаяся от каждого вздоха; и эта кружевная подвязка на белом бедре... Да, но... Подвязка? — Видишь ли, — с негромкой насмешкой говорит лорд (золотые глаза неотрывно следят за прекрасной женщиной на постели), — в сделке с тьмой есть свои... неприятности, я бы так сказал. В мертвом теле кровь не течет. Я могу дать женщине почти все... — Ох, Сайлас, дорогой... — гортанно стонет леди Брайервуд, с обожанием глядя на мужа. Он посылает ей нежную улыбку. — ...но есть вещи, с которыми справится только живой. Вакс ни слова из этого не понимает. Тьма, сделка, живое и мертвое — он только сознает, что нашел что-то важное, за чем сюда и пробирался, но что? В памяти слова лорда растворяются, как туман. Он даже не может повторить то, что сейчас услышал. Зато он понимает — чувствует — нечто другое: опаляющий жар в бедрах и непристойную тяжесть там, где он никак не ожидал. — Н-н-н... — он пытается сказать «нет». Нет, нет, он не должен этого делать. Кейлет — чудесная, светлая, он с ней так не поступит! Темная роскошь безупречного тела леди Брайервуд не должна и никогда не сможет затмить для него — ее. Сайлас хохочет, запрокинув голову. В блеклом свете догорающего камина Вакс краем глаза видит поразительно острый оскал его клыков. — Надо же! — кажется, что-то ужасно развеселило его милость. — Посмотри: наш птенчик влюблен, дорогая! — Какая прелесть, — Делайла нетерпеливо и презрительно кривит губы. — Рыжая эльфийка? Я так и знала. Они чудесно смотрятся вместе, не так ли? Ну, хватит об этом. Скоро ты вернешься к ней, птенчик, если будешь достаточно послушным. А теперь, — она протягивает руку, — иди ко мне. Он пытается сопротивляться — все еще и снова. Он может сопротивляться — чувственной красоте ее тела или золотому свечению его глаз. Но все это вместе — кто бы устоял? Вакс расстегивает пояс и опускается на кровать — на колени, на шелковую простыню, меж разведенных в стороны ног леди Брайервуд. — Медленно, — командует Сайлас. Его голос охрип. Вакс оборачивается через плечо, чтобы взглянуть: красивое, мужественное лицо лорда искажено страстью, он смотрит на жену с таким поклонением, как никогда не могли бы смотреть на своих идолов безумные жрецы. — Если ты причинишь ей боль хоть один раз, — угрожающе тихо выдыхает он, — я медленно выпотрошу тебя живьем и заставлю сожрать твои собственные внутренности, пока ты будешь умолять о пощаде... Не правда ли, этого будет достаточно, дорогая? — его лицо озаряется любящей улыбкой. — О, Сайлас... — опьяненно вздыхает леди и запрокидывает голову на подушку. Вакс чувствует, что больше не может ждать. Что-то подталкивает его вперед — что-то вне его. Как будто железная воля лорда Брайервуда управляет им, направляет его, как будто он знает, как доставить удовольствие этой женщине, как будто он делал это уже тысячи и миллионы тысяч раз... Она вскрикивает, когда он входит в нее, закидывает руки за голову и оплетает пальцами резной столбик изголовья. Веки у нее дрожат, губы приоткрыты, пышная грудь вздымается и опадает. Тугой корсет не дает ей дышать, и Вакс чувствует щемящий прилив чужой заботы и нежности. О нет, только не это, ей не должно быть больно, он не позволит, никогда, ни за что, он должен сделать ей хорошо, он позаботится о ней, всегда, прекрасная моя, единственная моя, Делайла, Делайла, Делайла... — Делайла... — вколачиваясь в нее, выдыхает Вакс чужим, полным жажды и любви голосом. Руки сами нашаривают завязки на талии и распускают корсет. — Делайла... — повторяет он, — радость моя, сердце мое, тебе хорошо, ведь правда? Она не отвечает, только скулит его имя — его имя: — О, Сайлас, Сайлас, пожалуйста, еще! Внезапно все ее тело изгибается, она сжимает коленям его бедра и с пронзительным вскриком кончает. Все происходит так быстро, что Вакс не успевает осознать. Это... уже конец? Она не продержалась и нескольких минут — как же она хотела этого, моя Делайла. Его собственное возбуждение не угасло — нет, наоборот, он все еще невыносимо хочет ее. Повинуясь невысказанному приказу, он начинает двигаться снова. Она лежит под ним, распластанная, обессиленная, не в силах ответить на призыв. Бедра его замедляются, он выходит почти до конца, останавливается на короткое мгновение и снова до самого основания толкается в ее лоно. Она так пронзительно вскрикивает, что душа рвется из груди. В этом ее крике столько наслаждения и желания, что это уже почти что боль. Каким-то странным образом, так, словно это было в другой жизни, Вакс (он все еще Вакс?) вспоминает угрозу лорда Брайервуда, оборачивается, но не видит его, слышит только хриплый голос: — Продолжай. Он снова набирает темп и начинает вбиваться в нее. Больше, еще, еще, сильней; она кончает снова; он поднимает ее за талию и ставит на колени, заставляет прогнуться в пояснице и входит на всю длину. — Сайлас! — пронзительно стонет она, когда он берет ее на четвереньках, когда кладет на бок и сдвигает ей ноги, когда заставляет прогнуться на мостик под почти неестественным углом. Кусая подушку, оставляя следы темной помады на шелковых простынях, снова и снова кончая под ним, она кричит: — Сайлас, о, мой любимый, как хорошо с тобой, как мне хорошо, только не уходи, будь со мной вечность, о, любовь моя! Он даже не может понять, сколько раз доставил ей удовольствие. Когда она без сил падает на постель, он разводит ее ноги, кладет колени на плечи и доводит до пика еще раз. Этот оргазм — долгий, мучительный, почти невыносимый, он скручивает их обоих как спираль; Делайла откидывает голову на подушку и закрывает глаза; Вакс выскальзывает из нее и наконец с облегчением кончает. Он не знает, каким образом приходит в себя. Он лежит на постели — кровать во дворце огромная, и он на ней достаточно далеко. Лорд Брайервуд сидит рядом с женой, поглаживая ее по бледной щеке. — Делайла, — тихо говорит он таким голосом, что от нежности сердце разлетается на куски. — Делайла, дорогая, с тобой все хорошо? Открой глаза, мое сокровище. Она поднимает дрогнувшие веки и смотрит на него. Вакс не очень хорошо видит, что выражает ее взгляд — глаза ее устремлены только на мужа, а в комнате темно. И все же не нужно видеть, чтобы ощутить исходящую от нее щемящую, безграничную, всепоглощающую любовь, полную какого-то неизъяснимого света. Они — зло, думает он и все еще верит в это, они — абсолютное зло; они причинили стольким людям боль и страдания... но все равно от этого преданного взгляда, идущего из глубины души — чувство, будто в сердце его пырнули ножом. — Сайлас, — нежно вздыхает леди, касаясь лица мужа трепещущими пальцами, — ты такой чудесный. Мне не хватало этого, знаешь... О, спасибо, моя любовь. — Что угодно, — жарко говорит он, целуя ее пальцы, — когда угодно. Все для тебя. Она ласково улыбается ему и вздыхает, потом удовлетворенно поднимается и начинает затягивать корсет. Улыбка ее становится жестче и холодней, когда ее темные глаза находят Вакса. — О, наш птенчик еще здесь? — хрипло и сыто смеется она, завязывая шнуры. — Он был нам очень полезен, правда, любимый? Я даже рада, что эти идиоты отправили именно его шпионить. Жаль, что он не узнает об этом никогда... Подойди. — Леди тянет к нему гибкую руку. Вакс послушно поднимается, становится напротив нее. — Мы не хотим, чтобы твои друзья узнали наш маленький секрет, — сладко мурлычет она, поправляя на шее воротник. — Тем более... Некая особа. — («Кейлет!» — запоздало проносится в голове). — Ну тише, тише, — ласково говорит Делайла, застегивая пряжку пояса и заботливо смахивая с костюма невидимые пылинки. — Мы ведь не звери, правда, птенчик? — («Правда?»). — Мы ничего не расскажем твоей эльфийке. Мы даже дадим маленькое объяснение тому, что ты так задержался здесь... Задержался, с удивлением повторяет про себя Вакс. Это так странно. Ему показалось, прошло всего несколько мгновений удовольствия. Леди Брайервуд с пониманием смеется, садится на постель, перекрещивая в лодыжках ноги, мягко толкает Вакса ладонью в грудь. — Ты был таким славным, наш птенчик, — говорит она с благодарностью. — Только помоги нам еще в одном деле, и можешь идти. Мой муж... — она говорит это, и голос теплеет, — знаешь, он тоже нуждается в тебе, — (сильные руки хватают его под локти, Вакс чувствует спиной нечеловеческую мощь широких плеч и железный торс). — Ты голоден, любовь моя, — говорит она, глядя словно сквозь Вакса. Тот дергается, но лорд Брайервуд держит крепко. Леди потягивается и весело смеется. — Ну-ну, — увещевает она, — это не то, что ты представил себе, птенчик. Не надо думать такие глупости. Забудь, ладно? — Забудь. — Тихо приказывает лорд Брайервуд. Мысли испаряются, словно отматываются назад. Нежная, жестокая улыбка Делайлы, ее сладкое желанное тело, шорох шелка, шепот, вздохи — Сайлас, Сайлас, о, любовь моя! — тьма, погасший огонь. В голове воцаряется пустота и звон — он, кажется, пришел в себя после удара. Из темноты комнаты проступают контуры: раскрытый сундук, смятый угол ковра, леди Брайервуд выжидающе сидит на кровати. Кто-то держит Вакса под локти — крепко. Он пытается вспомнить, что здесь произошло, и не может. А потом Сайлас с голодной насмешкой оскаливается и вонзает в горло клыки.