Quid est ante?

Среди ржи, среди цветущих деревьев, пробегают по влажной росистой земле крохи-полевки. Розовые цветы колышутся вместе с наливными колосками. Солнце блестело, поднимаясь из-за горизонта, рассеивая ночную дымку и раскрывая все тайны прошедшей ночи. Тихая тень ложилась на поле от ветвей леса за ним. И тень эта касалась парня, его бледной кожи, мягких светлых волос и худого тела. Было тихо и лишь ветер нарушал этот неприступный покой, кружась и летая над опушкой, наполняя ее воздух прохладой и свежестью. Он создавал своим полетом иллюзии, будто вдали простерлась вдруг синяя гладь моря, и волны тихо перекатывались по нему друг за другом, врезаясь в спокойный берег. Но это был лишь шелест ржи, и вдали был все тот же лес, ставший вторым домом, может быть даже заменил его насовсем. Дома не принимали этого спящего гостя. Его там все раздражало и пробуждало в душе давно забытую горесть злобы и ненависти. Снова над ним была гроза страстей и непрожитых, непрощенных обид. Он все еще помнил, как пытался помирить своих родителей, но совсем не мог понять: а кто же действительно был прав в очередном их конфликте. Ему были чужды компромиссы, была только одна сторона для выбора: либо добро, либо зло. И ни о какой дружбе и принятии здесь и речи не было, все было и так понятно. Но каждый раз он вновь и вновь ошибался, разочаровывался, повторял свое действие и опять все по кругу. Его передавали из рук в руки как вещь, как очень особенную и драгоценную вещь. И вот он снова попал в чьи-то цепкие лапы, что обещали ему вечных объятий, а на деле — только одни кулаки в лицо без всякой на то причины. Им пользовались как куклой, выставляя всячески на показ, и он играл свою эпатажную роль. Но было ли ему хорошо от этого? С каждым выступлением его душа билась на осколки, распадалась и резала сознание. Порезы эти кровоточили: из них выходила тьма, которая все больше поглощала спящего. Все хотели зрелищ и заливались смехом, удивлением и шоком от его действий. Он конечно всегда был серьёзен и это убивало все надежды на спокойную, нормальную жизнь. Ему и не суждено было жить — все предрекало ему конец еще с самого детства, когда парень был маленьким, и ребячество осталось с ним. Он хотел верить людям и доверять им, делиться с ними своим странным миром, что был в его голове, этими мистическими и страшными образами, которые навещали одинокого и брошенного парня, заветными мечтами и сокровенными мыслями, выводами из своих долгих наблюдений и новыми интересами, увлекшими его. Но никто не понимал парня, даже те люди, с которыми он сейчас живет под одной крышей. Они также сходили с ума по его безумию и совсем не видели, что на самом деле таилось в мрачных текстах песен и за ярким образом. Никто не догадывался, что это все было по-настоящему. Но, все же, на парне была куртка, которую кто-то всунул ему в спешке, когда тот снова убегал из дома. Ему пришлось опять это сделать, ведь все вокруг пытались достать его, не давали вновь погрузиться в себя и в изоляцию. Он нуждался только в этом. Одиночество заменяло ему все чувства, а творчество забирало с собой его бурный поток энергии и энтузиазма. Он вечно не мог усидеть на месте. Ему хотелось все больше, ужаснее, жестче, больнее, все ближе и ближе к самой смерти, чтобы можно было достать до нее рукой фанату, который так же как и он были влюблены в нее. Парень знал, что его не просто так вытаскивают в реальность и подозревал, что все давно узнали его истинный замысел, но не мог в это поверить и сильно сомневался. Поэтому он ушел, чтобы не видеть в глаза свои слабости и страхи. Он должен ничего не боятся, ведь зовет себя мертвым. И теперь пелена и трава нежно обволакивали все его тело. Сырость и запах сухих после зимы листьев впитывались в его грязную, старую одежду. Он уже проснулся, но все еще был в дреме: между царством снов и реальностью. Хотя все вокруг него было подобно сказочному сну. Он безумно любил это место. Здесь ему не указывали, как нужно жить и только тут он мог убежать от темных, страшных мыслей, что как камень вечно давили на его больную, гудящую от шума голову. Никто и ничто не хотело беспокоить парня. Всё боялось и дрожало, но в то же время любило и лелеяло его как своего единственного ребенка, укачивало и успокаивало в своем лоне, словно в люльке. Было ранее утро и птицы начинали щебетать свои сонные песни, как бы будя парня, так тихо и ласково, вкладывая в каждую нотку свою любовь, похожую на материнскую, возносящая душу к небесам и соприкасая ее с чем-то высшим, отреченным от земных пороков, к безгрешному, чистому, как весенняя капель. Солнце согревало его замёрзшие руки после ночи и невольно попадала лучиками на закрытые глаза. Все вокруг будто хотело захватить парня в свои объятия, каждое существо пыталось хоть немного унять его буйное нутро, желали вытащить наружу того маленького милого мальчика, что они всегда помнили и хранили, берегли и спасали от жестокости бездушных людей. Медленно и незаметно подкралась к нему кошка и легла рядом с ним, свернувшись в клубок. Она знала, что спящий сильно не любил ее, но он даже не подозревал, что в тот день она наблюдала и спасала его полумертвого после нападения мальчишек. Он все еще думал, что кошка была дурным знаком, и всячески пытался отогнать ее от себя, но никогда не причинял вреда, ведь ему была мила ее игра, как и ей тоже. Так и сейчас: кошка будила парня, но тот лишь жмурился от солнца и совсем не думал вставать. Ветер подул чуть сильнее и надвинул кучевые облака. Он чувствовал что-то неладное. Парень немного задрожал от внезапно наступившей прохладный, прижал к себе куртку и, все же, лениво потянувшись, приоткрыл глаза. Ему было больно смотреть на свет после долгого сна и, поэтому, решил еще немного понежиться под закрытым тучами солнцем, как следует насладиться им, пока оно не было еще над зенитом. Для него лучи солнца были как заботливые руки, которые гладили и согревали. Он представлял себе образ, которому принадлежали эти ласковые руки. Они прижимали его к своему телу, впутывались пальцами в волосы, а в уши доносился тихий шепот со значимыми и важными для парня словами, в которых он нуждался, но все пролетало мимо от бури чувств в душе, мук и страданий, вырывающиеся наружу в виде немых всхлипов и криков. Он слишком привык к агрессии и к тьме, но это не спасало его тонкое нутро. Мертвым тоже больно умирать и осознавать, что дальше ничего нет: только бескрайняя пустота и чернота. Они уже не узнают, что там будет дальше, никто не увидит и не расскажет, ведь последующий путь не для покойных, а для их порочной души, наполненной новым опытом очередной жизни. Это она будет отвечать за все проступки и проделки недалекого мертвеца, получать по заслугам и отбывать наказание. Но ей может повести — и она будет наслаждаться всеми благами, что ей дадут в благодарность за милосердие, отважность, непоколебимость. Вот и парню было так же больно. Он особенно беспокоился о том, станет ли его творчество действительно стоящим и легендарным, породит ли оно новое поколение его любимой музыки, станет ли эта музыка, благодаря ему, многоуважаемой и почитаемой. Он верил в свою мечту и упорно двигался к ней, но так ли это было нужно всем людям вокруг него? Они наслаждались только бесконечным злом, порождали его и подкрепляли, разводили огонь ненависти и вражды через кошмар и ужас. И им была всласть бедность и андеграунд: лишь бы только все придерживались их надуманным правилам и обычаям, минуя какое-либо творчество. Только безбожная агрессия, страх, от которого стынет кровь в жилах и ничего святого. Парень тоже любил это, но он хотел, чтобы другие тоже могли увидеть и услышать настоящую правду о всем черном, отвергающее мораль и веру в добро. Он ценил старания своих друзей, но, как будто, это все заходило слишком далеко. Его душу пронизывал все больше нож мрака и мглы, отрекая парня от самого себя, закрывая собой рот и ослепляя. И в один момент весь мир для парня превратился в серую массу червей и дискомфортных чувств по всему телу, будто кто-то был в парне и разъедал его изнутри. И тогда стало еще тяжелее воспринимать свою сущность. Он касался своей кожи и не понимал, что она действительно его. Он резал ее и видел кровь, но не чувствовал, что она течет в нем и принадлежит ему. Он не верил, что каждая его клетка исправно и усердно выполняет свои функции для него. Он не хотел думать, что то, что видел перед собой в зеркале — его тело. Парень знал, что за этой оболочкой есть что-то намного большее, чем эти налепленные куски мяса, снабженные механизмом поддержания их жизни. Он все больше резал себя, раскрывал и смотрел вглубь слоев тела. Он искал это самое что-то, но его поиски, обычно, всегда заканчивались неотложной помощью, швами и бинтами, не дающие узнать ответ на его насущный вопрос. Но кошка настойчиво запрыгнула на его тело и мурчала, ластилась и, тем самым, бесила парня. — Просто оставь меня, прошу! — умолял он Возле его ребер пробежала мышка и устремилась к рукам, полные шрамами и порезами, что лежали под головой. Она юрко заползла на них и стала бегать по всему телу. Он осторожно протянул к ней руку и хотел было схватить шалунью, но его опередила кошка, чьи когти были готовы вонзиться в тонкую тушку зверушки. Она прекрасно знала, как парень «любил» мышей, практически так же, как и она. Только кошка была охотником, а парень — любителем чужих смертей. Он начинал злиться. — Отдай мне ее! Но она пустилась в бег. Кошка звала его вновь поиграть с ней. Парень, весь охваченный злобой и обидой, слишком быстро и рьяно встал, что в глазах, невольно, забрезжили линии и точки. Приходя в себя, он лишь немного смог разглядеть свой любимый пейзаж: солнце было совсем уже высоко, небо стало голубым, прозрачные ветви деревьев были четко видны и их черные, голые контуры отражали свет, рожь уже успела нагреться и была горячая. Он даже немного улыбнулся и, на миг, оставил мысль об отобранной у него жертвы. Он вспомнил свое веселое и странное детство, своих братьев и сестер, свои начинания и то время, когда он еще был таким же чистым и непорочным, как и природа, когда его еще не охватила страсть к всему потустороннему и к отчаянию. Перед его глазами мелькнула мгновенье счастья, и ему стало вновь противно… От своих слез на глазах. Он уже давно хотел вернуться домой, увидеть своих родителей и прогуляться по родным окрестностям, но его держал холод чужого, темного города и его жителей. Он не чувствовал себя понятым в этих краях и нужным его людям, видел не поддержку, а легкое подчинение и следование по чьим-то законам. Ему бы хотелось остаться еще немного, насладиться вдоволь уютом этого места, отдаться мимолетным впечатлениям и отречься от дурной идеологии, перестать притворяться и строить из себя пророком зла, что ненавидел все вокруг, убивал и уничтожал. Он боролся с человеком внутри себя, с остатками живого, с желанием насытиться прекрасным и быть одухотворенным. Это все шло наперерез увлечениям Дьявола, которого так любили его друзья. И если бы они увидели парня таким, то отвернулись бы, посчитав его слабым, жалким, приняли бы его мысли за раскаяние и предательство. Он вновь был один и снова стал выбор один хуже другого. Ему стало тоскливо и еще никогда он не был так одинок, как сейчас. К нему снова подошла кошка. Парень медленно встал с земли и бросился к ней изо всех ног. Она вела за собой, все дальше и дальше убегала от поля вглубь леса и, постепенно, деревья там обретали молодую листву. Они вместе бежали сквозь время, дни пролетали незаметно для них. Парень все пытался достать кошку, но каждый раз спотыкался и падал, смеясь от своей неуклюжести, злился и кричал. Ему казалось, что она была слишком быстрой, но оба понимали, что, тем самым, не хотели друг другу причинять боль. Вся ненависть парня к зверьку была суеверием, напоминанием об несправедливости и жестокости мира к не таким, как все, которые выбивались из общей серой массы. Кошка вывела его из леса и вокруг стало все зеленое, свежее. Он пробирался сквозь заросли травы и вдруг увидел железную ограду, за которой была старая, ветхая, накрененная в бок, церковь. — Не помню, чтобы она здесь была. — сказал озадаченный парень. Он заметил открытую калитку, ведущая к кладбищу. Он минул вход и быстро прошел среди рядов однотипных каменных плит с именами умерших. Там были могилы еще прошлого столетия и они лежали среди этого леса, никем не тронутые, закрытые от людских глаз высохшими кустами терновника, и это удивляло парня. Но самое интересное было для него то, что среди них он увидел своего друга. Он стоял, склонившись над плитой, полная букетов цветов, свечей и всем тем, что покойник любил при жизни. Черные вороны перескакивали с ветки на ветку высоких деревьев и парили над сгущающейся тьмой. Парень уже не думал о кошке, что внезапно куда-то исчезла, а о том, что здесь делает его друг и чья эта была могила. Он встал сзади него и наблюдал. Друг держал окровавленную записку и бормотал что-то в бреду несвязанное. Он сходил с ума от горя, но не потому, что он потерял кого-то, вовсе нет. Он понимал, что лестница к славе была для него разрушена после ухода того, кто двигал собой вверх всю группу. — Я прославлю нашу музыку и Сатану. Обещаю: ты не останешься забытым. Я верну тебя к жизни и ты навечно станешь моим. Ты не должен был так просто и быстро сломаться. Нам еще предстоит долгий путь вместе. Я тебя с того света достану! О тебе будут складывать легенды, но, самое главное: никто не будет лезть в нашу тьму и осквернять ее добром! Он поджег бумагу, бросил к могиле и еще долго наблюдал за тем, как исчезают навсегда мольбы о помощи и медленная, мучительная смерть. Парень повернулся к стоящему сзади него призраку. Он конечно его не видел, но покойный заглядывал в самую его душу. Он кажется догадался, кто был закопан под землю. Парень понимал, что и после смерти им снова хотят воспользоваться. Но не об этом ли он мечтал всегда? Ради мечты можно и потерпеть унижения, бесчувственность и бессердечную наглость, не так ли? Скорбящий, который не испытывал и малейшей жалости к мертвецу, ушел, оставив его одного. Он видел перед собой плиту из красного камня с высеченным крестом и надписью: «Пелле Олин» и годы его жизни. Парень снял с себя куртку и накинул ее на могилу. Он верил, что сможет вернуться домой или навсегда покинуть этот прогнивший мир. Он мечтал видеть красивые замки Трансильвании и не думать, что же будут делать с его останками и памятью. Вся его жизнь и стремления были уже не важны в этот момент. Может кто-то и возьмется вновь за его творения, но когда же это будет — неизвестно. Пелле было все равно. Он наконец-то мог насладиться вечной тишиной. Он отпустил на ветер все то, что его мучило и терзало. Все забылось и вдали был виден только свет солнца.