Шуточка

Услышал в коридоре заливистый смех. Затем открылась дверь на кухню, и зашел Ника. Я давно его не видел. Вообще мало с кем из соседей по коммуналке пересекаюсь по расписанию. Да и сейчас было что-то около двух часов ночи. Волосы у Ники сильно отрасли с тех пор, как я его помню. Раньше приходил парикмахер и стриг его под нолик. Сейчас же парень обзавелся черной гривой. Лицом тоже изменился. Кажется, брови начал выщипывать. — Привет, Вовчик, — здоровается и вновь хихикает. Прикрывает рот рукой. Я в шутку грожу пальцем. — Тише. Разбудишь всех. Ника изображает невидимый ключ и ловко выбрасывать его за спину. Ну, артист! Плавно садится за стол, ногу на ногу складывает по-королевски. Плечи всё так же потряхивает от смеха. — Чай будешь? – спрашиваю. Не дождавшись ответа, наклоняюсь и включаю конфорку. Кухня у нас, как и комнаты, пять на пять. Словно в купе едешь или в гробу лежишь. Ника стягивает шарф. Тот тут же соскальзывает и падает куда-то на пол. Странно, что парень даже не замечает этого. Лишь загадочно улыбается. — Спасибо, — шепчет. Встаёт и наливает себе в маленькую кружку кипяток. Открывает шкафчик, достает с полки железную коробку чая. Аккуратно откручивает крышку и заглядывает внутрь. Со спины вижу, что хочет согнуться от нового приступа смеха. Любопытство побеждает, спрашиваю: — Чего веселишься-то? Премию дали? Ника оборачивается. Лицо бледное, волосы растрепанные из-за шапки, а вьющиеся кончики совсем мокрые. На улице, наверное, дождь. Коробку из-под чая Ника выбрасывает в мусорку. Та глухо шлепается об пластиковое дно ведра. Секунду подумав, парень следом выливает кипяток из кружки в раковину. Воздух быстро наполняется паром. Как спецэффект какой-то на сцене. Я лишь пожимаю плечами. Нерусских иногда хрен разберешь. Что у них там в черепушке? Хотя мама у Ники, тётя Ламара, славная была. Мощная, уважаемая женщина. Сына держала в ежовых рукавицах, лупила порой, но и любила до безумия. Я её даже побаивался. А сейчас скучаю немного. — Чай кончился, — говорит Ника и икает. На его пухлых губах играет ухмылка. Парень грациозно делает шаг и садится за стол. Смотрит то ли на меня, то ли в черное окно. Всё-таки удивительно, какой он мелкий ещё. Рост-то большой, а в лицо вглядишься и понимаешь, что вчерашний школьник. — И чего веселого в том, что чай кончился? – спрашиваю. Ника отмирает. Качает головой, подносит руки к лицу, треплет волосы. Немного растирает замёрзший, видимо, нос. Как будто первый раз нащупав его, берет с разделочной доски грязную ложку. Смотрится в неё как в зеркальце. — Надо было пластику делать тогда в восемнадцать. Как думаешь, Вовчик? — Конечно. Не хватает того, что ты в колготках танцуешь. Только пидоры делают пластику. Ника хмыкает. — Тоже верно. Убирает прибор в сторону. Тот тихо бьётся об цветастое треснутое блюдечко. Его мы обычно используем как подставку для жирных лопаток. — А чай-то кончился... — зачем-то опять произносит Ника. Закорячивает ноги на стул, поджимает их к себе. Пальцы тут же странно оттягивает. Даже если не знать, что напротив сидит балерун, теперь становится совсем очевидно. — На нижней есть ещё пара упаковок. Возьми. Он говно, но на ночь пойдёт. Ника не слушает, хихикает. Голос у него и так звучный, а здесь совсем разошелся. Вот-вот разбудит всю коммуналку. А ругать меня ведь будут. Потому что я бездарь с птицефабрики, а Никочка «будущая звезда Большого театра». — Эй! – Я подскакиваю с места. Переставляю стул почти вплотную, дергаю парня за локоть: — Чего ты такой? — Комедия! Не поверишь... Он перехватывает мои пальцы, старается отцепить от себя. — Так расскажи. Проверишь. — Скандал настоящий, драма в трех актах. Был сегодня на репетиции. Приходит руководитель и говорит 'Баста'. Гастроли в Ирландию отменяются. Все гуляем до двадцать шестого августа. Трусы на палец и вперёд. — И че? – Я с ума сойду, — тихо признается Ника, руки заламывает: — У меня денег совсем нет. — Ты же отпускные должен взять. — Я их получал еще месяц назад. Хватит этого позора, — он оттягивает воротник, нервно проводится раскрытой ладонью по затылку, будто треплет кота: — Знаешь, сколько мне дали? От нетерпения Ника подскакивает вверх, чуть ли не падает. Затем неловко опускается обратно, складывает ноги. В его голосе слышны нотки зла и отчаяния. Но говорит Ника совсем не театрально, а как-то просто по-своему колоритно, по-южному. — Сто двадцать рублей. Я расписался в ведомости и ушёл. Даже не взял ничего. Я отвел взгляд в сторону. Один проезд в метро сейчас сотку стоит. Даже моё скромное самолюбие было бы ранено. А тут мальчик с претензиями. Слышу опять Ника заливается смехом. Только теперь соображаю, что это истерика. Целый месяц после ухода матери тот отлично держался, по словам соседей. Все навосхищаться ответственностью не могли. А теперь понятно, почему дешёвым вином пахнет и почему до двух часов ночи по улице он таскался один. Волосы действительно совсем сырые. С шарфа тоже сильно натекло. — Видят же, что перед ними сирота. Знают, что у меня один свитер и джинсы... позорище, комедия. Ника выдыхает, тяжело облокачивается на спинку стула. В хрупкой фигуре внезапно проглядывается столько усталости, что я даже пугаюсь. Кажется, вот-вот упадёт. – Ну, ничего… – продолжает он, но тут же замолкает. Прикрывает глаза, что-то бормочет. То ли на грузинском, то ли на азербайджанском. Мне как-то становится тоже нехорошо. Я вдруг замечаю, что скатерть у нас вся в пятнах и что на потолке есть трещины. Единственное красивое – это фотография балерины над столом. Молодая, тонкая, в сказочном черно-белом лесу советской газетной печати. Ника её еще в детстве намертво приделал на клей к обоям. Крику-то было. – Тебе ведь какая-то мамина подруга деньги должна. Ника как-то тоже выбивается весь из общей гаммы кухни... Помню Ламара показывала, как он волшебно выглядит на сцене. Только сейчас замечаю, как Ника сильно похудел. Он и без того стройный был, а тут совсем талия как у девчонки стала. — Их не вернут, — руки от лица он отнимает, но не смотрит на меня. — Там же много было. Я помню болтали, ругались. — Восемнадцать тысяч долларов. — И что же? — На похоронах клялась перед всеми, что вернет на сороковой день. Наступило время. Пришла, плачет. Валяется у меня в ногах, уверяет, что денег пока нет. Просила подождать и соврать всем, что все хорошо. А мне, знаешь, плохо… У меня никого не осталось. Я с прахом носился, организовывал всё, цветы, гроб искал… Доказывал, что родной сын. Ведь меня то Никой, то Колей, то Николаем везде записывали. Не думали как-то тогда... И там, дома, Вова, так плохо. Улицы пустые, грязные, воды нет. Все мы спали на одной кровати, чтобы не замерзнуть. — И что же ты? Наврал? — Да. Теперь заикаться о деньгах нельзя. Стыдно. Я не посмею. – Может отдаст ещё... — Ко мне бандиты приходили. Обещали ноги переломать. Ника взмахивает руками, складывает их мягкой линией над головой. Я вздрагиваю от неожиданности. Пацан будто играет кого-то на сцене. Или мысли плохие отгоняет. Ника вообще боевой, как и мамаша. И странный. — Ну, ничего. Прорвёмся, – произносит весело. Но вдруг руки как-то сами падают вниз, с силой, больно ударяются о деревянный каркас. Ника хихикает. Опускает ноги на пол, трет ушибленные костяшки, прижимает кулаки к груди. Сам почти весь складывается пополам на стуле, как сломанный солдатик. – Прорвемся, — зачем-то передразниваю я. Хотя, на самом деле, мне просто хочется успокоить человека: — Я могу одолжить. Проживем, не истери. Каша, сосиски есть. Тот не слушал. Смех споткнулся на высокой ноте и перешёл в плач. Я поспешно встал, чтобы найти немного воды. Как оказалось, всю, не подумав, вылили в раковину.